Он писал туго, как сок живёт в виноградинах; густо, как мёд, резко, как телеграфное сообщение; многое совмещая,            Н. Никандров добивался выпуклого эффекта: всё, представленное им, переполнялось-переливалось живой плазмой жизни.

«Рынок любви» давал сюжет и драматургию, столь же искусно исполненные, как резко очерченные: некоторая графичность текстов Никандрова врывалась в сознание суммой штриховок: точных и ломких, тонких и жизнь показывающих ярко.

Жалкая, с лягушачьим пузом физиология, тащит за собой толстенького, жалко-комично-трагического бухгалтера Шурыгина, любовь – мелким мечтанием – просматривается на заднем плане.

Жалок человек, ничтожны обстоятельства жизни, так круто изменившейся, что Валечка потеряла мужа – пропавшего где-то за рубежами России, и Шурыгин теперь сгодится.

Есть нечто ядовитое в реализме Никандрова.

Юмор его играет своеобразно.

…Ребёнок, попавший в Крым, полюбит его на всю жизнь – так случилось с Никандровым.

Жизнь предпочитал буйную – или она его выбрала; он участвовал, например, не желая мириться с существующим порядком вещей, в планирование, а возможно и осуществление убийства эсерами командующего Черноморским флотом Г. Чухнина…

Нелегальное положение.

Арест и ссылка.

Языковые вспышки внутри стилистики, отработанной им.

Мужики жалуются на недород – самим бы с голоду не помереть, какая уж тут скотина.

Так разворачивается «Скотина», золотясь множеством словесных огней.

Он вернулся в Россию: уже советского окраса, тихо жил в Крыму, зарабатывая торговлей на рынке.

Роман, повести, рассказы; но значительная часть архива была сожжена в Севастополе немцами.

«Профессор Серебряков», выдворенный из привычно-интеллектуальной жизни историка права суммой социальных событий, и… водворённый в красном, провинциальном городке, голодом проедаемом, а жители – простецы, гордящиеся, что рядом с ними живёт профессор, подбрасывают ему в окно еду, какая есть.

Сочные описания чередуются с сухой, календарно-телеграфной прозой, и когда профессор получает от правительства «охранную грамоту», гарантирующую ему академический паёк, странствия его за оным – жалкие и абсурдные одновременно…

На пальце на ниточке – бутылочка для масла.

В другой руке холщёвые мешочки, какие мечтает наполнить крупой, солью, сахаром.

Едовая необходимость, толсто выходящая на первый план: не сдвинуть.

Странствия профессора по абсурдным коридорам яви сопровождается огненными портретами, многообразием типов: во всех сквозит нечто одинаковое, просматриваются горизонты схожести.

В «Любови Ксении Дмитриевны» происходит перемещение, переворот – такой крутой, что персонажам…

Впрочем, они справились, и бывшая барыня Ксения Дмитриевна, оказавшись жиличкой – с присмотром за деньги и выполнением хозяйских надобностей – своей бывшей горничной Гаши сложно перестраивает внутренние свои регистры, чья музыка к тому ж связана со сложной любовью к бывшему мужу, к которому и уедет в финале, овладев профессией машинистки.

Уморительно-пародийно показанный литературный мир в рассказе «Путь к женщине», с бесконечной игрою тогдашних, кричащих и слепых одновременно, псевдонимов: этакий вечный спор Антона Неевшего и Антона Нешамавшего, с параллельною игрою анти-гармонических физиологических нескладух…

Психологизм Никандрова порой отдаёт абсурдом: слишком подчёркивается сложность человеческого внутреннего устройства, иные детали настолько заостряются, что режут душу читающего.

Энергичная, поджарая проза порой расцветает букетами солнечных огней.

Как в «Береговом ветре» – морская тематика писателя переливалась сочностью волн, где сложно понять какой цвет превалирует – зелёный?

Синий?

Синий цвет судьбы Никандрова прошит лучами золотого словесного мастерства, и в двадцатом веке, давшем столько вариантов различных стилистик, он крупно заметен.

  Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик