Памяти Александра Николаевича Островского
Нежно будет слоиться «Снегурочка», играя снежно-сказочными разводами поэзии, суля пространство счастья поэтическими наплывами, давая образ трагедии характерами, изъятыми из метафизических бездн народного понимания бытия.
Сгусток островских пьес облучил русский театр, изменив его, поднимая пьесу, как жанр, на новый уровень выразительности.
Которой не возразишь…
Дульчин бесконечно будет обманывать Тугину, и говорящие фамилии Островского знаковы сами по себе…
Тугая дуля и сладкое дольче; а у Тугиной и жизнь завяжется узлом, пока равнодушный ко всему, кроме денег, Салай Салтаныч исполняет свою ростовщическую роль.
«Гроза» разразится, потрясая всех.
«Гроза» даст силу противостояния, когда косность общества окажется сильнее, что ничего не значит: кристалл характера прорежет оную своею особостью, словно показывая – и такой вариант света возможен.
Глумов…
Вытекает из фамилии толк его жизни: глумиться над ними… а представитель их, с дрожащими ногами уже, остающийся слишком пусто-важным от своей сановитости Крутицкий, не изменится никогда.
Ничего не меняется, сколько блестящей сатиры ни предлагай Островский.
Мир вязнет в косности.
Что не отменяет завораживающего блеска пьес, сцену словно увеличивающих своей силой.
…Дульчин обманет, поднеся сладкую, как дыня, дулю своей судьбы красавице Тугиной, в чьей фамилии густо мерцает туга-печаль…
Сколь нежно и напевно звучала «Снегурочка», столь жёстко и не подразумевая лакировки строятся бытовые пьесы Островского.
Бытовые – бытийные: слишком туго смешаны струями быт и бытие, слишком много волокон первого сверкает в последнем.
Аферы, подлость, двуличие, размах, купецкое неистовство…
У Паратова – всё напоказ, всё, словно… от парада; а Вожеватов, скрестив в себе выжигу и тороватость, воплотит тип нового купца, который и Мокию Пармёнычу сто очков вперёд даст – пусть только времени побольше пройдёт.
Чудно цветёт на окошке мещанский бальзамин; цветочная фамилия Михаила Дмитрича точно определит его суть: жизнь есть растительное явления, за пределы оного выйти не дано, нужно только встретить подходящую, давно уже от дородности из дома не выползающую купчиху…
Вечное коловращение человеческих тем!
Ныне иной антураж, но сколь бы технологическим не было время, какие бы скорости оно не предлагало, суть человеческого существования та же.
К тому ж, человек – природный мещанин: что его волнует плотнее, чем собственные достаток и довольство?
Островский знал человека наизусть, прочитав его многократно, и изображая бесконечно, ибо любой из его образов продлевается в вечность: в любых её вариантах будут строиться карьеры, делаться состояния, громоздиться ступени метафизических лестниц.
Глумов, глумящийся над теми, кто ему так нужен, будет лицемерить виртуозно, играя оттенками эмоций и ощущений; будет прорываться наверх любой ценой, пока не остановит его случайно выпавший из кармана дневник.
Купецкое – роскошно: слишком много в истории России связано с этой монументальной стратой; и, зная её блестяще, Островский раскрывал механизмы судеб и становые жилы характеров.
…В горке позвякивает фарфор, когда тройка проносится мимо дома.
Племянница крутого дяди умудряется влюбиться в ничтожного, растительного Бальзаминова…
Множество происшествий – и они не кончаются, трактуемые всё по-новому и по-новому, согласно законам времени, столь изменяющимся, меняющимся так мало.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
