Недавно ушедший Виктор Верстаков вспыхивает гранёными строками боли, метафизики оной – понять, зачем? – всеми суммами жизни: ярко, многоцветно, мощно, призывно:
Горит звезда над городом Кабулом,
Горит звезда прощальная моя.
Как я хотел, чтоб Родина вздохнула,
Когда на снег упал в атаке я…
И я лежу, смотрю, как остывает
Над минаретом синяя звезда.
Кого-то помнят или забывают,
А нас и знать не будут никогда…
Жёсткие строки и голос жертвенности, самопожертвования («А нас и знать не будут никогда…») сильно врезаются в сознание, как голос правды, овеянной огням, дышащей… чем-то большим, чем все жизненные соблазны, вокруг которых и заверчен мир современности.
Начинается новый номер волгоградского журнала «Отчий край» именно подборкой Верстакова, и, хочется думать, что его огненный нерв будет долго вибрировать в недрах читательского восприятия.
Игорь Волгин, чей дар многогранен, также представлен стихотворениями.
Хоть и через призму иронии, но боль за страну, за катастрофу, произошедшую с нею, чётко артикулирована, а ирония… что ж? кто, как не она, помогает примириться с жизнью?
Три дружбана во Беловежье,
приняв рюмашку не одну
и тем усилив центробежье,
решили поделить страну —
разъять в порядке вожделенья
её для собственных услад,
забыв, что в правилах деленья
таится атомный распад.
Поэзия Волгина метафизического плана: постичь корни, незримые причины происходящего внешне, отсюда и:
Ни о чём не тужи: вот и лето приспело —
затерялось во ржи, по-над речкой пропело.
Спозаранок скворцы занимают скворешни.
Пахнут так чабрецы, тяжелеют черешни.
И влачатся поврозь облака к Приднепровью —
как у нас повелось: из России с любовью.
И кружатся вороны в степях Украины —
там, где ржавые дроны и те «джавелины»…
Виртуозно сочетаются словесная живопись с социальностью, тоже превращающейся (почти алхимическим путём) в поэзию.
Анатолий Ким, более известный как прозаик, творит поэзию, верёвочно закручивая стих, сквозь который мерцают таинственные знаки запредельности:
Старый журавль
Утро рассветное проспал
И от клина своего отстав
Полетел по небесному океану
Как одинокий летучий корабль
И с тех пор никто на земле
Его не видел и не встречал
Потому что включив свою антигравитацию
На полную мощь…
Необычность этой поэзии проявляется через конкретику материального мира, напластование деталей, за которыми открываются – нужно чуткое читательское сердце – световые бездны…
Сергей Донбай – главный редактор журнала «Огни Кузбасса», даёт стихи в равной мере живописные и склоняющие к медитативному восприятию мира:
Это море работает без утомленья,
Чтоб поддерживать в нас вещество удивленья.
Доставать из своей непроглядной пучины
Человеческой памяти сны и причины.
И рождать из своей ненаглядной волны
Песнь прибоя, в которую мы влюблены…
Удивление! Коренное существительное стихотворения! Сохранять его всегда, не теряя меру замечательной детскости…
Как интересно Варвара Петрова трактует понятие «вдохновение»! Понятие, заслуживающее трактата исследования, но стихи всегда компактнее представят саму суть явления:
Вдохновение — это поля.
Вдохновение — это простор, расстилающийся по долам, уплывающий внутрь озёр.
Вдохновение — это мечта, что лелеялась с детства порой.
Вдохновение в том, чтобы знать: навсегда я останусь собой.
Вдохновение — это дома, это письма на почте вдали.
Это сказки, и тополя, и идущие вдаль корабли.
Стихом словно вглядывается внутрь себя, исследуя душу, и, делясь полученным опытом, проведённым сквозь призмы дара, сокровенно делится Даниил Беляев:
Высокие и чёрные деревья,
Такие есть, наверно, лишь в стихах,
Тоска… На белую скамейку сев, я
Смотрю, как осень пробуждает страх,
Которому ответствуют лишь строчки.
Их все мне до конца не уловить,
Поэтому меж них для оторочки
Ложится то, что недостойно быть…
Звукопись – солнечное сияние слова! – звукопись подчёркивает смыслоёмкость стиха:
Солнца луч скатился с крыши
И пошёл по всем домам.
Там, где мы живём и дышим,
Будит нас он по утрам.
Он нам новый день напишет,
Свет его прильнёт к стенам.
Все мы здесь творим и пишем
Жизнь свою, как должно нам.
Так красиво живописует жизнь – образы её бесчисленны – Ольга Лысенко.
Горько, но и светло, переливаясь солью белой мудрости Екклесиаста, грянут созвучия Михаила Смотрова:
Сорвать полынь и поднести к лицу,
До судорожных слёз вдохнуть степную горечь
И осознать, что жизнь идёт к концу,
Что бой моих часов показывает полночь.
И горько повторять: пора, пора, мой друг,
Уж скоро предстоит стать точкою во мраке,
А также пылью трав, соринкой на ветру,
Стихами на губах нетрезвого гуляки.
Роскошный жильный ствол современного русского слова – в его художественном аспекте – предлагает новый номер «Отчего края»; интересна и множественность прозы, и публицистика, но поэзия всегда точнее и концентрированнее свидетельствует о времени.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
