К 240-летию со дня рождения Фёдора Николаевича Глинки
«Опыты священной поэзии», «Духовные наставления» – названия свидетельствуют о тяготении к лучам запредельности, равно – об убеждённости, что именно языком поэзии может быть выразимо невыразимое.
Должно быть выражено.
…Противоположное, как будто, содержательно подобной установке стихотворение, растворившись в знаменитой песне, характеризует Глинку, как натуру универсальную – постигающий жизнь во всех проявлениях:
Вот мчится тройка удалая
Вдоль по дороге столбовой,
И колокольчик, дар Валдая,
Гудит уныло под дугой.
Ямщик лихой — он встал с полночи,
Ему взгрустнулося в тиши —
И он запел про ясны очи,
Про очи девицы-души…
Шаровой размах, ямщицкая удаль, грозовая сила любви.
Державинский звук используя (может быть, непроизвольно), классицизмом, как методом погружения в бездну дыша, Глинка творил совершенно иные созвучия:
Умолкни вопль и шум вселенной!
Затихни бурный стон морей!
Да я, любовью вдохновенный,
Воскликну песнь Царю царей!
Отколе тайное призванье?
Я весь святое трепетанье,
Восторги грудь мою зажгли:
Царю… ищу Творца природы,
За ним душей в надзвездны своды
И в бездны тайные земли!..
Из камня гранил, или на словесном камне вырезал смысловые сгустки своего сердца.
Бездны становились ближе: трепетала душа лучениями, тщась соприкоснуться с небесными.
Или соприкасалась.
Скорбная, сутулая Псалтырь перетолковывалась русским кованым стихом:
О, сколь блажен правдивый муж,
Который грешным в след не ходит,
И лишь в союзе чистых душ
Отраду для души находит!
Его и страсти кличут в свет
И нечестивцы в свой совет.
Но он вперил на правду очи
И глух к зазывам лести он:
При свете дня и в тайне ночи
Хранит он Вышнего закон…
Блажен муж… ко всем временам подходит, к тусовкам наших времён – разноплановым, одинаково пустым – например, относится.
И будто иной голос разносится, творится стих, исполненный музыки сострадания:
Луна прекрасная светила
В тиши лазоревых полей
И ярче золота златила
Главы подкрестные церквей.
А бедный узник за решеткой
Мечтал о божьих чудесах:
Он их читал, как почерк четкий,
И на земле и в небесах.
Тихая музыка, впрочем, такая и подобает вглядывающемуся в бездны себя и пространства мирового, шарового.
Глинка словно познал состояния перехода за грань, писал, будто удивлённый самим собою:
Как стебель скошенной травы,
Без рук, без ног, без головы,
Лежу я часто распростертый,
В каком-то дивном забытье…
Он описывает тайные состояния.
Он живописует конкретику: Москвы ли, завораживающей величием, путающей лабиринтами переулков, Нового года, Рейна…
Разно и густо прозвучавший в русской поэзии – жаль! Ф. Глинка остался известен только знатокам и ценителям, хотя заслуживает большего.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
