К 90-летию со дня рождения Михаила Михайловича Державина 

Кажется, ему бы пошло сыграть Винни Пуха – настолько М. Державин своеобразно уютен, есть нечто успокаивающее и во внешности, и в голосовых модуляциях – даже и Добчинский в его исполнении вовсе не такой противный, просто живёт, как может.

Или Бобчинский.

В принципе, они вариант двойников, отражённых в зеркале душевной одинаковости.

Державин много играл – и в театре, и в кино, органически совмещая сложные субстанции этих вариантов актёрского воплощения; театр Сатиры, иногда ассоциирующийся с ним, подошёл ему идеально, дав возможность раскрытия своего иронически-сатирического, отчасти метафизического дара.

Вот Скалозуб: прямой, как прут, слишком военный, дабы обратить внимание на что-то ещё, слишком… скалящий зубы – в том числе из-за интеллектуального бессилия.

Медведь в «Обыкновенном чуде», исполненный на сцене, отличался обаянием, перевитым грустью, но… словно и знал – всё кончится хорошо, ведь это игра всё, господа, игра только, товарищи.

Тартюф в исполнении Державина был своеобразно витой, словно закрученный внутри себя, сам отчасти тяготящийся собственным лицемерием.

Домашний Джордж из бессмертного путешествия, живописанного Д. К. Джеромом, словно настолько вписан в ауру уюта и сытого тепла, что невозможным представлялось участие в путешествии – участвовал, однако.

А генерал Пуркрабек из швейковской эпопеи?

Тот самый железный генерал, блюститель начищенного военного стандарта, какой возмущался, если после его инспекции в очередной части кто-нибудь не стрелялся.

От Державина шёл свет – свет иронии, но и тепла, и, облучающий миллионы зрителей, он вызывал их благодарность.

Сохранился благодарной памятью.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик