К 90-летию со дня рождения Людмилы Марковны Гурченко

 Праздник дарила собой…

Разлетались золотистые брызги её эксцентрики, заражая музыкой движения, спецификой речи, угловатой резкостью…

Необыкновенная женственность Гурченко манила, завораживала, будила фантазии; при этом – она была своя – из плазмы бытия, из гущи народной, как Вера, обаятельная Вера, скандалящая в привокзальном ресторане, ждущая своего спекулянта Андрюшку, укоренённого в жизни: прямого, как оглобля; Вера, встречающая через скандал – совершенно неожиданного для себя – из другого мира человека.

Темперамент Гурченко захлёстывал: не менялся, казалось, не ослабевал, вибрируя волшебно – как проявился в Леночке Крыловой, противостоящей тупому и скучному чиновнику Огурцову, так и было – до последних ролей.

До «Старых кляч», скажем, где роль волшебной соблазнительницы потерпевшие подруги делегировали именно ей.

Танец и песня были для неё естественны: то и то делалось на взводе, на грани, казалось, и жила – вот-вот сорвётся, но нет, долго выдержала, не снижая исполнительских высот, чтобы ни случалось в жизни, как бы не издевалась, какие бы каверзы не преподносила.

И всех её героинь роднила необыкновенная стойкость: алмазный, несгибаемый стержень, вложенный в структуры личности будто с детства – самой природой.

Возможно, мерой дара.

Совсем другая в «Двадцати днях без войны», в «Пяти вечерах» – совсем другая: затаённая грусть, ощущение трагедии передаются также виртуозно, как бурлеск, необыкновенность эксцентрики, как «Соломенная шляпка», где яркие краски взрываются суммой мазков: они не менее ярки в трагических изломах «Двадцати дней без войны» – просто работают по-другому.

Ах, а как разойдётся нелепая, несчастная Раиса Захаровна, одолеваемая одиночеством кадровичка, как трагедийно, остро-смешно, растеряно-нелепо впишется она в сцену скандала с Дорошиной…

…Ей и звания не нужны были – Людмиле Гурченко: истинно народной, слышавшей народное сердце, раздарившей себя без остатка.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик