Памяти Михаила Михайловича Козакова 

Предельно богато интонированный, переливается его Бродский таинственными витражами средневековья, причудливо отражающими евангельский свет и современную Бродскому, мутную, наполненную пёстрым мельканием реальность.

Собственно, любой классик, исполняемый Козаковым, виртуозно играющего роль чтеца, словно обретал новое воплощение.

…Пока «Безымянная звезда», будучи такой таинственно-красивой, на миг озарив бедность провинциальной жизни, – утлая конура учителя астрономии с лейкой вместо душа, – погаснет, и великолепный игрок Григ заберёт её, звезду, не подходящую подобной провинциальности.

Всё блестяще выходило у Козакова: поэма собственной жизни, написанная им, завораживает многими планами.

Пластами работ.

Фильмы становились народными: сколько раз пересматривали массы людей «Покровские ворота», а они играют новыми и новыми огнями.

Савва Игнатьич войдёт в вашу жизнь, чтобы починить её, либо такой очаровательно-робкий, растерянный в жизни Хоботов продолжит свои неумело-интеллектуальные ухаживания за обворожительной Кореневой.

Коммунальный быт ныне почти забыт, а тут он воссоздан в такой самовитой прелести.

А вот, скрипя протезом, полковник Френсис нацелится на лакомое приданое: пускай невеста нехороша, но зато очень и очень богата.

М. Козаков как воплощение актёрства: может быть властным и нежным, загадочным и проигрывающим: как в «Господине оформителе», где джокер, кривляясь, посмеётся над его хиленьким каре.

Как интеллектуально-загадочно длится первая встреча А. Волынского, идеолога декаданса, с юной ещё, всё впереди, и триумфы и безумие, Спесивцевой; и «Мания Жизели» переходит в магию кино.

Снова творится «Сретенье» Бродского, словно поднимающее восприимчивую душу по бесконечным ступеням запредельной лестницы.

Молодым Козаков играл Гамлета – врываясь в реальность, взрываясь в ней, сам, точно весь на острие клинка.

Блистал несчастно-счастливый Сирано: космос его разворачивался мёдом и полынью.

Актёр играет Актёра – бушуют страсти, опущенные на дно: длится вечная пьеса Горького.

Шарль Гранде, не ожидающий поворота своей судьбы, тонко-обаятелен, и провинциальное богатство, пока не очевидное, глядит на него жадными очами.

Бессонов, отправляющийся на фронт, не планирует вернуться, думая лапидарными вспышками стихов высветить свой путь или его окончание.

«Визит дамы» заставит пересматривать свою жизнь, ожидая расплаты.

Расплата – всегда последует.

Как плата: зрители внимали Козакову, в какой бы ипостаси творчества он не раскрывался, внимали, растя душами, и сколько ещё впереди у наследия, оставленного им.

Словно давал новые имена произведениям классиков, исполняя роль чтеца-виртуоза…

Великолепен насыщенно-играющий, то бархатный, то таящий стальную основу голос Козакова, исполняющего стихи.

Серебром счастья жизни разлетаются созвучия Пушкина, тут же – переходящие в трагедию оной.

Неистовая Цветаева вибрировала нитями оранжевого золота, и эмоциональность её, переданная телеграфно-рваными аккордами, воспринималась по-новому.

Бродский, конечно…

Здесь, исполняя его, Козаков как будто бесконечен: евангельское «Сретенье» раскроется ступенями величественной лестницы, а «Новый Жюль Верн» будет прозаизировано входить в реальность суммами красивых картин.

Литература словно определяющий фактор бытования артиста – без неё немыслим и всякий, но у Козакова это проявлено было в большей мере.

Он исполнил книгу «Третий звонок» в манере, отрицающей жалость к себе вовсе, избалованный заслуженной популярностью, не стремящийся казаться лучше, и, выступая, как  мемуарист и автобиограф, создаёт словесный космос собственной жизни.

Он исповедален и в то же время изящен, как стилист.

В годы российского лихолетья уехавший в Израиль, что воспринимал позже собственной ошибкой, он и открывает книгу этим периодом собственной жизни, но всё в России сплеталось в клубок, ощерившийся иглами, и Козаков, не могущий достать питание малышу-сыну, вынужден уезжать.

Он играл в Израиле, но это напоминало…ежели не ад, то чистилище.

Но он играл, преодолевая всё, стремясь вжиться в тамошние условия, заучивая без понимания тексты на иврите.

В сущности, Козаков пишет своеобразный роман: собственной судьбою и литературным мастерством.

Он вернётся, как известно, и, выстраивая книгу ретроспективно, рассказывает о встречах – с поэтами, например: живописно и мускулисто, фраза строится отменно, образы людей вырисовываются яркостью красок.

Снова звучат стихи: мудрые стихи Давида Самойлова, например, который, по выражению Козакова, удостоил его дружбой.

Поэт – для Козакова – с большой буквы.

Мемуарны же и «Рисунки на песке»: тонко вьётся цепочка ассоциаций, раскрывается он – актёр и режиссёр, отразившийся в стольких душах, и многие, отразившись в нём, оставили след.

Роли его из классического репертуара воспринимались особенно: Шарль ли Гранде, Гамлет, а вот – великолепно-насмешливый и такой, в сущности, ранимый, Джек Бёрден из «Всей королевской рати»…

Литература как полюс правды и высоты: о! она определила Козакова настолько, что вне её огромного силового поля, просто немыслим.

      Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик