К 155-летию Леонида Николаевича Андреева 

Пауком рыжим крадётся Искариот…

Кабы не он, как бы проявилась миссия Христа, как бы вышел к распятию, или…

А вдруг – оно и не должно бы состояться, но Христос, проживший долго, реформировал бы человечество на принципах любви и братства?

О таких ракурсах невероятия Л. Андреев, созидая свой рассказ про Христа и Иуду, не задумывается, погружая в мир древней Иудеи сочно и плотно, можно войти в страницы…

Жутью полный, как соком неправды, «Рассказ о семерых повешенных» обжигает индивидуальностью судеб, каждая восстановлена детально, приведших однообразно к петле.

Жуть, перетекающая в читательскую душу, и заострённый, точно с эс-образными контурами, как у Рубенса, стиль Л. Андреева выразителен до невозможности.

Словно и пишет клубящимися потоками судеб.

Страх смерти скручивает железными нитями: неважно – революционеры ли, приговорённые к казни за покушение на министра, уголовники ли, страх – парализующий, и исследование душ, в них происходящего, трудно, тяжело усваивается мозгом…

Душою читающего.

В общем, Л. Андреев жил с онтологической безнадёжностью в душе, видя уязвимое в более ярких тонах, нежели умиротворяющее.

Белый свет давно не бел, да и не был таким никогда.

Анатэма – он кто?

Жуток грим, использованный В. Качаловым: глагольный голый череп, подразумевающий сухой интеллектуальный расчёт.

Врата, охраняемые наглухо, в них не войти, не познать предельные тайны, и богоборческие мотивы, которыми пропитана пьеса, связаны с неприятием смерти.

Он бунтует против неё – мало живший, трагический, с простреленной на дуэли рукой, Леонид Андреев.

Сильно пивший – в розоватом облаке алкогольного опьянения проще принять и… Анатэму, и собственную конечность.

Смертей много в его книгах: мгновенных, как в «Большом шлеме», где острое счастье игры сведётся ею на нет моментально; жутких, как в «Житие Василия Фивейского»…

В доме присяжного поверенного Фёдора Костомарова развернутся события, и Анфиса – властная и красивая, разочарованная в любви, но стойкая, давно нравящаяся Костомарову, не выдержит его обольстительного напора, поддастся.

А Костомаров груб – внутри себя, что умеет скрывать, когда надо, груб, равнодушен.

Трагедию пола и воли прописывает Андреев острыми и сочными, не говоря – точными мазками, сгущает краски, показывая влияние.

Рока на судьбы.

Вот он – глядит во всех холодными глазами Анатэмы.

«Анфиса» – жестокая пьеса.

А крошечная «Кусака» кусает читательское сердце такой болью…

Только поверила людям – бродяжка-собака, и, брошенная ими, вновь захлёбывается от онтологического своего, собачьего одиночества.

Так грустно.

Больше, чем грустно.

Как Андреев глядит с портрета, исполненного И. Репиным.

Не рассчитывает словно выиграть – хотя выиграл: популярен, обеспечен…

Пока «Мысль» пульсирует яро.

Андреев показывает, насколько чревата мысль, освобождённая от этических норм.

«Мысль», представленная записками героя, становящаяся убийственной.

Много убийственного на свете.

Андреев видит уязвимое, жалкое, страшное, он символист и реалист одновременно, мир свой создавший сложно и буйно, навсегда…

 Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик