Он играет с машинками, какие нравились несколько лет назад, когда был совсем маленьким; он в квартире бабули, в Калуге, а бабули уже нет несколько месяцев, умерла она, и теперь, когда родители ушли хоронить Олю, бабушку московскую, он, восьмилетний мальчишка, чудо поздних родителей, возит пёструю машинку, потом берёт другую, у которой отвалилось колесо, и думает, – сразу нет двух бабушек: как это?

Оля была роднее – живут ведь в Москве, и она, мама папы, столько времени проводила с внучком, пытающимся приладить маленькое, нашедшееся под тумбочкой колесо…

А где они интересно теперь – бабушки?

На небе, да?

Отбросив машинку, из-под кровати вытаскивает детские кубики, с шумом вытряхивает их на пол, громоздит пирамиду.

Она, пестрея, поднимается – выше и выше, и, остановившись, мальчишка пускает на неё одну из машинок: гоночную, зелёно-красную, с человечком, сидящим в кабине.

Кубики разлетаются, завалив игрушку.

Мальчик смеётся…

Отец быстро идёт знакомыми калужскими переулками, свернув с Московской – самой длинной улицы Калуги; вот уже видна каменная, низкая ограда Пятницкого кладбища, заснеженные кресты, слои снега, неровно покрывающие надгробья, голые взмывы деревьев…

Мама, я не смогу без тебя…

Пожилой, седобородый человек, рвёт каблуками снег, останавливается, достаёт стограммовую бутылочку водку, выпивает прямо из горлышка: всё же легче.

Любил бывать на этом кладбище, тишина, своеобразие воздуха; ходил не только на родные могилы: родственники, иных из которых любил до боли, друг за другом переселялись сюда, теперь к бабушке, ушедшей четверть века назад, ляжет мама, её прах, никак не ассоциирующийся с ней: такой активной, даже в свои восемьдесят четыре сохранявшей жизненный тонус.

Мама ушла на восемьдесят пятом: объективно много, но что ему, не выросшему ребёнку, подобная объективность?

Его выворачивает из себя, будто сущность какая-то выдирается, хочет за мамой, в неизвестность.

Он представляет своего мальчишку, играющего в квартире тёщи, с какой никогда не было ссор, впрочем, виделись редко; он представляет мальчишку, проходя мимо кладбищенской ограды, где торгуют венками и цветами, и, на мгновенье задержавшись, чтобы вглядеться в пёстрые пятна, видит одновременно двоюродную сестру, обеспеченную, организовавшую похороны, выходящую из машины:

– Саша, Саша! – машет…

Он знает, куда идти, но надо дождаться жену, завозившуюся со сборами, поминать будут у неё в квартире, в тёщиной, то бишь…

Он подходит к сестре, и говорит та, что всё сделано, братья уже у могилы, двоюродные, родных нет, а сама она, сестра, больна, поэтому уезжает…

Что ж…

Пелена виснет в мозгу.

Мальчишка играет.

Один из братьев виден на аллее: тут так тесно нагромождены могилы, что можно запутаться…

Стоит, ждёт жену.

Вихри, проносящиеся в сознанье той, едущей на такси, имеют разные оттенки: со свекровью жила плохо, считала – та чрезмерна придирчива, не понимали друг друга вовсе, и, зная, что муж без мамы повиснет в условном воздухе, представляет бремя, что ляжет на плечи…

Вот муж у кладбищенских врат.

Вот выходит из жёлтой коробки такси.

Идут под руку, и двоюродный брат мужа, как ориентир…

Мимо желтеющей церкви, по снегу, мимо чужих, чужих могил…

Мама, как без тебя, неужели эта запечатанная капсула как-то связана с тобой, и крест этот лакированный, блестящий…

Мальчишка, достав старый пластмассовый пароход, возит его по полу, гудя…

В большой комнате стол накрыт на несколько человек: но еда не разложена ещё, принесут родители с собою.

Пароход останавливается.

Мальчишка, оставив его, подходит к окну, думая, где же теперь бабушки?

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here