К 120-летию со дня рождения Сэмюэла Баркли Беккета
…Вырванные из сознания куски, фрагменты мировосприятия, становящиеся огнём абсурда – словесной вязью, символизирующей трудную амбивалентность, когда нерасчетверённость современного гуманитарного интеллектуала:
дюны
летний день в дюнах
рука за руку
одна любящая
одна любимая
обратно в ночь
лачуга…
(пер. М. Дадяна)
Пока в жидковатом желе времени (читай – «жутковатом») вы будете ожидать Годо, толком не зная, кто это, но у каждого свой, невероятный, всё равно не придёт, сколько б не ставили пьесу, и не писали о ней, стремясь к расшифровке.
Владимир и Эстрагон ждут, увязая в болотах абсурда, ни интуиция не поможет, ни вера…
Вектор веры был чужд Бэккету, фотографирующему словесно изнанку человеческих душ.
Или вера его была настолько своеобразна, что отдавала бредом, как и формы существования, представленные им.
Что символизирует Годо?
Избавление, вероятно: от времени, самоидентификации, всего, что тяготит, когда живёшь довольно долго, вырвавшись из молодости непонятно зачем.
Не говоря – из детства.
…Всё повторяется, вращается, затухает, звук спорит с тишиной, и непонятно откуда рождаются верлибры, с ветвей своих игольчато осыпающие невероятные ощущения:
по всему берегу
в конце дня
ступает одиноко звук
длинный одинокий звук
пока непрошеный застывает
затем тишина
по всему берегу
длинному тишина
пока непрошеный уходит
ступает одиноко звук
длинный одинокий звук
по всему берегу
в конце дня…
(пер. М. Попоцовой)
…На задней стене два окна: хоть какие-то выходы, мусорные баки стоят возле кресла Хэмма, длится «Эндшпиль», опоясанный абсурдом, или скорее – сам абсурд, тяжёлая плоть его, вовсе не сосуд, чьё содержимое можно расплескать.
Что абсурдно-то, Бэккет?
Затухает в пространстве – «Всё!»
И словно тает медленно улыбка чеширского кота, знающего все ответы.
Смерть разве не абсурд?
Особенно в сочетании с утверждением, что Бог есть любовь?
Разве любовь позволит быть такому финалу?
Бэккет написал массу текстов, не имеющих жанровой идентификации, словно показывал, как стираются границы между драмой и верлибром, рассказом и сценарием…
Век всё мешал – мешал и Бэккет.
Победителей у Бэккета нет.
Он и сам себя, вероятно, при всей славе и наградах, не ощущал таковым, чувствуя тотальный ужас бытия.
Как Мёрфи из одноимённого романа – ирландский эмигрант, тщащийся сохранить индивидуальность, болезненно переживающий вечную враждебность мира, стержень романа – поиск абсолютной свободы.
Которой не бывает.
Антекарь из Ампудрана в поисках ничто.
См. Дали.
…Но тот не иллюстрировал Бэккета, ткущего бесконечную песнь боли.
Боль = Абсурд, и большие буквы тут будут логичны, учитывая вектор вести Бэккета.
«Мэлон умирает», прикованный к постели, время от времени получающий помощь невесть от кого.
Обрывки жизни Мэлона слоятся: волокна, клочья, никакой целостности – тут абсурд кусачий какой-то, разорвал остриями зубов что было.
И чего не было.
…То паренёк Сапо проявится, то старик из приюта Иоанна Божьего мелькнёт, потом всё на камень переключится, и список вещей не будет доведён до конца.
Похоже на творящееся в мозгу, на вечную эту словомешалку, одолевающую каждого; упрощённый синтаксис романа и варварские обрывы строк создают специфику стиля, как и в «Моллое», где персонаж-калека натужно одолевает путь к дому матери, описывая всё, с чем встретится.
Преград много.
Монолог напряжённого свойства.
Всё напряжено.
Всё сгущено.
Всё раздражает.
Зачем так?
Бэккет ненавидел жизнь?
…подарившую ему столько золотого успеха, о каком мечтает каждый сочинитель?
Не узнать.
Возможно, напластованиями абсурда, сиречь боли, хотел вызвать сострадание ко всем живущим, будучи в этом родственен литературе русской?
Загадка Бэккета мерцает – как исчезающая улыбка чеширского кота.
Кадр Антониони – сам, как персонаж…
В «Фотоувеличении» словно и трава, и деревья парка, величественно шевелящиеся, становятся персонажами, а одиночество прокалывает с такою силой, что выжить вообще невозможно.
Не отсюда ли такая предметность мира, вся детализация его, разнообразная красота предметов?
В «Красной пустыне» и помещение, где стены красны, как воспаление, становится персонажем, чья неодушевлённость сродни некоммуникабельности.
Есть ли абсурд, субстанцией пролитый в недра этих прекрасно оштукатуренных кадров?
Абсурд Бэккета от онтологического корня одиночества, его игры внутри наших душ, доставляющей столько боли.
Абсурд Бэккета кинематографичен: так и представляются кадры, льющиеся рваным фильмом абсурда.
Целостности нет.
(В сущности, сверхчеловек Ницше о собирании себя, внутреннего, в целостность, что недостижимо для современного человека).
Антониони литературен: не зря ж «Фотоувеличение», где эстетика режиссёра поднимается на предельную ступень, скорее даже – плато – рядом некого поставить – есть вольная экранизация рассказа Кортасара.
Но Бэккет брутальней: алхимией пользовался своеобразной: всё, что есть в мире, переводя в вещество абсурда – всепобеждающего.
Страх смерти?
Отсутствие веры?
Всё вместе – включая особость дара и сверхощущение собственного одиночества.
Кинематограф Антониони болен им.
Чтобы, впитав невероятную красоту зримого, люди стали менее одиноки.
Так и Бэккет, показывая тяжелейшие ситуации, которые можно перевести в обыденные, знакомые всякому, словно хотел исцелить людей… от заразы абсурда, от смертельной болезни его.
Кончающейся смертью.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
