Община, слышавшая о нём, просила прибыть в витой, сложно организованный Краков из родного его, не менее витого Нюрнберга, чтобы вырастить, используя чудесное мастерство, алтарь…

Вит Ствош, любивший дерево, чувствовавший его алхимической глубиной сердца, откликнулся, и путь, – сейчас такой лёгкий, был сложен тогда: мир неустойчив, мир пропитан религиозностью, поскольку объяснения многим явлениям попросту не находилось, – длился месяцы.

Ещё и разбойные мотивы реальны, как заурядная часть жизни.

Вит Ствош, свершая путь, прикидывал объёмы работ, склоняясь к липе, как к основному материалу или единственному вообще.

Липа мягкая, как молитва.

Как воск, который сгорая, символизирует свечой сердечную мягкость, готовность подчинения воле Божьей, тогда естественную.

Всё – она.

И Вит Ствош, не менее религиозный, чем любой сапожник или пирожник, возносил мольбу, вместе представляя ракурсы лиц, изгибы рук, курчавые головы, или лобастую мощь апостолов.

Прикидывал, сколько лет потребуется.

Тяжёлые врата собора – такими и должны быть, и представители немецкой общины, которые встречали, вводили в храм, покуда лишённый алтаря, должного просиять мистическим солнцем.

От обычной липы разойдутся лучи, пронзающие сердца, от мягкой и нежной, узорами испещрённой – древесина столь красива! – липы лучи потянутся в грядущее…

Мастерская, предложенная Ствошу, удовлетворяла его требованиям…

Звёздный четырёхлистник раскрыт над бездной: Ствош, как простой столяр, не надышаться древесными ароматами, орудует разными вариантами рубанков, пилами и долотом, молотком и стамеской, он использует инструменты, по замысловатости своей напоминающие пыточные приборы инквизиции, и, вгрызаясь в обычные стволы, Ствош извлекает из них пространственные чудеса.

Центральное панно вызревает, створки – в количестве четырёх: по числу Евангелий, введённых в канон, появятся после.

Одежды, их струение, их живая сила творились особо: долго работая обтёсывающими инструментами, полировал специальными составами, держа их в секрете, согласно окнам Овертона, ещё не распахнутым в мир, многое не может быть открыто.

Алхимики высшей марки, объяснявшие сложное через ещё более сложное, хорошо знали это, а Ствош – алхимик художественной мистерии, превращающий липовые чурбаки, части стволов и ветви в чудо молитвенного горения.

Краски, покрывающие фигуры, должны быть ярки.

Ствош (ствол художественной мысли!) ведал подлинный цвет неба: он – золотой, таковы же отделанные им, великолепие складок, их аккорды – одежды: золото, приглушённо сияя, облучает души и молящихся, и без веры, спустя столетия, входящих в собор полюбоваться.

Атеизмом счастлив не будешь.

Ствош напевал, совершенствуя до предела фигуры: вьются бороды, и то, что это липа – уже не представить: это живое чудо, состоящее из молекул жизни.

Курчавятся волосы, глаза, обращённые горе, поражают, как на картинах Эль Греко: огнь иконописи, прожигающий души, передан без неё.

Лучи, идущие от Иисуса, помещённого в центре, прокалывают мыслью: «Ты жить обязан по-иному».

Декорум пышен: он дышит завитками и дугами, зрелые колосья чудятся в нём, часы, которых нет, вырисовываются в усложнённом, туго заплетённом, многодетальном орнаменте.

Ствош напевал, верша труды.

Ствош молился, как все фигуры, исполненные им: они звучал сплошной молитвой.

Причудливый базальтовый массив – только не камень основой, но мягкая, слезливая липа: молитва часто вызывает слёзы.

«Смерть Марии» не страшна: она же ведает о других реальностях; её поддерживают, руки словно созданы из плоти: жесты, хоть и застыли, столь живы – живыми руками подобные не передать.

«Благовещенье» сияньем сюжета отразится в зеркале души, и несколько странный, лобастый, как философ ангел, словно впечатанный в сложный вихорь одеяния, как и Мария, поражает людской своей составляющей.

«Рождество Иисуса Христа» – изящество и гигантское свечение события; ювелирно выполненные вол и ослик: непременные участники, и снова, снова золото, но духовное, метафизическое, хоть и дано так – специальными красками.

Цари, пришедшие поклониться, звездочёты-волхвы, и то, что один из них чёрный, словно подчёркивает единство людское; «Воскресение» с застывшими сонно на нижнем плане солдатами средневековья: мешаются времена, и брошенный арбалет не такое уж нарушение правил.

Длится «Воскресение».

Переходит в «Вознесение», исполненное Ствошем без Иисуса Христа, уже ушедшего в непредставимый предел.

Здесь одежды, замерев, струятся красным, зелёным, снова золотым; и часослов братьев Лимбургов мерцает отдалённым островом…

Лучевидно дано «Сошествие святого Духа», и насколько живо воспринимаются апостолы, как льются волосы их, как струятся одежды!

Ствош закончил.

Вит Ствош свершил труд, длившийся двенадцатилетие: число апостолов мистично; алтарь обошёлся городу в 2808 гульденов: таков городской годовой бюджет.

Далее Ствош растворится в веках: авторство алтаря будет забыто.

Кислоты времени ядовиты, однако, не всегда смертельны: краевед Амброзий Грабовский в первой трети девятнадцатого века откроет авторство алтаря.

Одного из самых возвышенных, словно мистический вход в запредельность приоткрывается им, совершенным, светящимся, пульсирующим сердцем мира… пока великий Ствош в мирах иной мерности творит симфонии форм, какие не представит земной ум.

 Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик