Памяти Бориса Юлиановича Поплавского
Реальность смещается, сдвигается, корректируется, она въезжает в потустороннее, пугая и завораживая:
Низкорослые ветви висят.
Души мертвых стоят на пороге,
Время медленно падает в сад.
Шум минут, разлетевшихся в прах.
Солнце низко купается в тине,
Жизнь деревьев грустит на горах.
Был ли нормален Борис Поплавский, заворожённый лепестками смерти: всё… срывает, кажется, их, а они распадаются в прах…
Хотя вообще – красиво видел реальность – образность его чарует:
Мы бережём свой ласковый досуг
И от надежды прячемся бесспорно.
Поют деревья голые в лесу
И город как огромная валторна.
Валторна города, звуча, застрахует ли от смерти?
От неё ничего не страхует: остаётся предположить, что она с жизнью одно и тоже, хотя тоска по умершим противоречит этому…
Таинственны образы, ткущиеся столь кропотливо-жемчужно:
Колечки дней пускает злой курильщик,
Свисает дым бессильно с потолка:
Он может быть кутила иль могильщик
Или солдат заезжего полка.
Совмещавший несовместимое: наркотики соединялись со спортом, истовость молитв-медитаций уходила корнями в мистику; Поплавский сам тёк волшебным дымом над миром, в котором никак не мог устроиться, словно и не был рассчитан на это.
Никак.
Вне социальности.
В послании эмиграции, где поэзия не развлеченье, но отвлеченье-вовлеченье, как сам писал, едва ли понимая, как всякий истинный поэт, откуда растут мистические его, невероятные образы, как соединяются смыслами слова.
Жутью веет:
Сабля смерти свистит во мгле,
Рубит головы наши и души.
Рубит пар на зеркальном стекле,
Наше прошлое и наше грядущее.
И едят копошащийся мозг
Воробьи озорных сновидений.
И от солнечного привиденья
Он стекает на землю как воск.
Жутью и жил?
Сгорел, яркостью огней разбросав собственные созвучия…
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
