К 205-летию со дня рождения Шарля Бодлера
Тяжёлое лицо его, словно вышлифованное страданьем, опиумом, мыслью…
Последняя работает, используя материал человеческой плоти: лицо поэта-мыслителя не может выглядеть, как лицо печника, или хлебопёка, но зазнайство не подразумевается.
Был ли Бодлер высокомерен?
Впрочем, слово состоит из «высокой меры», то есть изначально плохого не подразумевает.
…Закипает яростный язык его, бурлит поэтическая речь, и «Альбатрос», многократно переведённый на русский, парит, чтобы стать жертвой, символизируя поэтическую участь, познанную Бодлером, почитающим её мистической:
Временами хандра заедает матросов,
И они ради праздной забавы тогда
Ловят птиц Океана, больших альбатросов,
Провожающих в бурной дороге суда.
Грубо кинут на палубу, жертва насилья,
Опозоренный царь высоты голубой,
Опустив исполинские белые крылья,
Он, как весла, их тяжко влачит за собой.
(пер. В. Левика)
Мистика поэзии не для наших дней, увы, всем предоставившим возможность публичности через интернет, опрокинувшим все иерархии, но финал стихотворения «Альбатрос» каждый бы стихотворец хотел примерять на себя:
Так, Поэт, ты паришь под грозой, в урагане,
Недоступный для стрел, непокорный судьбе,
Но ходить по земле среди свиста и брани
Исполинские крылья мешают тебе.
(пер. В. Левика)
Современная речь и щедрость говоримого – монаршья: Бодлер много поведал миру… о мире. О Творцах, например, туго стягивая в единство катренов характернейшие черты определённых, мощные формулы творчества выводя:
Рубенс, море забвенья, бродилище плоти,
Лени сад, где в безлюбых сплетениях тел,
Как воде в половодье, как бурям в полёте,
Буйству жизни никем не поставлен предел.
Леонардо да Винчи, в бескрайности зыбкой
Морок тусклых зеркал, где, сквозь дымку видны,
Серафимы загадочной манят улыбкой
В царство сосен, во льды небывалой страны.
Рембрандт, скорбная, полная стонов больница,
Чёрный крест, почернелые стены и свод,
И внезапным лучом освещённые лица
Тех, кто молится Небу среди нечистот.
(пер. В. Левика)
Интенсивность словаря Бодлера поражает и сейчас: словно все слова, существующие в языке, стремится использовать, добиваясь максимума смысла, великолепия звука.
Звук его – оркестровый: и взмывы фортепиано летят, кружатся и пенится, и нежная скрипка словно переустраивает вечно грубую данность, и количество духовых серьёзно.
Птицей экзотики парит валторна.
«Цветы зла» растил из боли и красоты, сам блистательный критик и ёмкий эссеист, чуть ли не основатель декаданса.
И символизма, где закат не означает закат, а альбатрос использован, как метафора поэтического действа.
Действа-мистерии.
Сколько всего собрано:
Безумье, скаредность, и алчность, и разврат
И душу нам гнетут, и тело разъедают;
Нас угрызения, как пытка, услаждают,
Как насекомые, и жалят и язвят.
Упорен в нас порок, раскаянье — притворно;
За все сторицею себе воздать спеша,
Опять путем греха, смеясь, скользит душа,
Слезами трусости омыв свой путь позорный.
И Демон Трисмегист, баюкая мечту,
На мягком ложе зла наш разум усыпляет;
Он волю, золото души, испепеляет,
И, как столбы паров, бросает в пустоту;
(пер. В. Левика)
Но Трисмегист считался основателем эзотерического знания, чуть ли не автором изумрудной скрижали…
Бодлер в нём слышит своё…
Растут бесконечно разноцветные «Цветы зла» – алея и лиловея, фиолетовые и золотистые, зеленоватые, как закат, мудрые, как смерть – вечные, как Бодлер.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
