К 85-летию Эдварда Радзинского

Есть ли история напластование фактов – или она живое, постоянно пишущееся полотно, исполняемое таким количеством красок, что радуга будет беднее? Эдвард Радзинский, очевидно, предпочитает второй вариант: его книги кипят и плещут, рвутся напряжёнными ритмами, и играют всевозможными оттенками: мысли, постижения глубин, поиском ответов.

…он обходится с фактами скорее эмоционально: но писатель видит прошедшее сквозь призмы собственного дара и мировосприятия; его труды далеки от голого историзма, но пульс жизни, бившийся в разные эпохи по-разному, почувствован им великолепно, и донесён щедро, размашисто….

Книги завораживают: этим и объясняется читательский успех.

В конечном итоге все мы живём в истории, и… что может быть важнее разгадки жизни, её тайны, её космоса?

…вот он исследует загадку знаменитой Железной Маски: кто скрывался?

Какие механизмы работали: мощно и слажено, чтобы случилось то, что случилось…

Впрочем, Радзинский не предлагает одного ответа, и множественность вариантов подразумевает интенсивность интеллектуальной работы, которая предлагается читателю.

Параллельно рисуются герои эпохи: Людовик Тринадцатый поднимается в полный рост, и сияет загадочная улыбка Анны Австрийской; Ришелье, досконально знающий работу государственных механизмов, раскрывается в неожиданных ракурсах…

О, он избирает интересную капсулу-форму для своего повествования: он пересказывает читателю истории, поведанные таинственным Сен-Жерменом: который есть писательская маска…

И вот – мы знакомимся с несколькими претендентами на роль исторической персоны в железной маске: каковая на самом деле была бархатной; и хоть варианта разгадки, предложенной Дюма, не воспоследует, мы познакомимся с суммами сплетен того времени, подающего оное живо, несколько фривольно, ярко, поэтично…

Поэзия повествования близка Радзинскому: ею пропитаны многие его прозаические страницы.

Жизнь и смерть Александра II развернутся космосом свершений, суммами сомнений, трагических неудач, и – финальной катастрофы словно подчёркивает всё это.

Но – Радзинский не восхваляет сего времени, равно и не ниспровергает его: он предлагает читателю самому делать выводы и умозаключения, разворачивая картины столь же впечатляющие, сколь и земные.

Земная плазма всегда густа: Радзинский-драматург хорошо знал это.

Он родился в семье драматурга: думается отец – Станислав Адольфович Радзинский – привил сыну страсть к слову: особенно – изначально – драматургическому, воздействующему эмоционально, может быть, наиболее сильно на людскую психику – и то, что Эдвард Радзинский превзошёл известностью отца, есть логичный ход истории: дети должны в чём-то опережать отцов.

Думается, московский Историко-архивный институт, где учился будущий писатель, расширил его интерес к истории: проявившийся сначала в пьесах, потом – в прозе.

…когда-то давно первая пьеса драматурга Радзинского ворвалась в жизнь Московского ТЮЗа, и, посвящённая жизни первого русского учёного-индолога Герасима Лебедева, играла романтическими красками.

«104 страницы про любовь», поставленные в Ленинграде, принесли драматургу славу, и, экранизированные, заиграли оттенками нежности, которой всегда не хватает в жизни.

Есть в драматургии Радзинского особая эта субстанция: нежность – она разливается солнечными линиями, пропитывая реплики, суммы взаимоотношений, ситуации.

Она – и драматизм: напряжённое сочетание.

…история своеобразно входила в бездны драматургического мира Радзинского: «Беседы с Сократом» исполнены как будто с современной точки зрения: тут уникальный античный мудрец предстаёт…вполне нашим современником: и речения его, пропитанные вечностью, живой плазмой мысли вливаются в сознания и души читателей.

Иначе, впрочем, сделана пьеса «Лунин, или смерть Жака» – здесь ракурсы истории более отчётливы, но снова – нежность и драматизм определяют всё произведение.

Античность манит: то ли воспринимаясь вариантом совершенства, то ли представляя собой ту комбинацию истории и культуры, которая не подвержена ветшанию.

Диалоги Сенеки с учеником своим Нероном – из пьесы «Театр времён Нерона и Сенеки» – причудливы, насыщены парадоксами, строятся на контрастах…

Зло рассматривается пристрастно: и стоицизм Сенеки, оттеняющий его бытование, воспринимается чуть ли не героизмом.

…а вот – уже проведённое сквозь прозу – неистовство пресловутого Распутина: тут краски сгущены, но снова – больше живописуется, нежели анализируется.

Тонкая психологическая работа проводится вместе с тем: он изучает персонажей, штудируя время.

Радзинский человек успеха: в наше время, когда литературный успех во многом следствие пиара и денежный вливаний, он представляет ту меру правды былого, когда оный успех достигался талантом, яркостью, мастерством.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here