Вот он раскладывает карты таро, ища символы наиболее точные, ибо погружение в древность может потребовать столько усилий, что оправдание пути должно распуститься пёстрыми цветами стихов.

Мы совершим «Плаванье в Византию», где старых нет, где гармония, никогда не достигаемая никем, достигнута, и Уильям Батлер Йейтс, фантазируя свою Византию, представит великолепные пространства оной в созвучиях, словно вырвавшихся из той древности, которая была привычна (ирландская древность распустится потом):

Здесь старикам не место. Молодых,
Сплетающих объятья, славят птицы,
И смертные в своих путях земных –
Кишит макрель в морях и нерестится
Лосось, – моря, леса подвластны гимнам их, –
Все, что с рожденья к смерти устремится,
Забудет ради чувственного лета
Нетленные творенья интеллекта.

(пер. Я Пробштейна)

Великолепное полнозвучие стихов!

Космос Йейтс перенасыщен: для него логичнее стихи о Пифагоре, нежели о несчастной любви.

Так и интереснее получается: лестницы должны вести на небо, а не в подвалы разочарования жизни.

Он неожидан и парадоксален, находят предмет песни там, где его, казалось бы, нет:

  Шил для песенки платье
Не из кружев и лент,
А из древних заплачек
И старинных легенд.
Будешь, песенка, – дама
В долгом платье до пят…
Но смотрю – дураками
Унесен твой наряд.

(пер. Б. Ривкина)

Вот такое платье для песенки – и с другого конца Европы великий фантазёр и маг стиха Ю. Тувим благосклонно кивает виртуозному коллеге.

Часто, сколь бы ни была сложна тема – Пифагор ли, статуи, пифагорейской восприятие оных – стих разворачивается просто, даже пенится шампанским восторгом жизни.

Его не отменить: как бы не довелось прожить.

Драматургия Йейтс варьировала национальные мотивы, мифологию кельтов, глубины побед и поражений.

Что интереснее?

Катится ком жизни, мешая то и это.

«Поэт мечтает о небесном шёлке»:

   Когда б раздобыл я шелку с небес,
Затканного лучом золотым,
Чтоб день, и тень, и заря с небес
Отливали в нем синим и золотым, —
Его разостлал бы, чтоб ты прошла.
Но все богатство мое в мечте;
Мечту расстилаю, чтоб ты прошла,
Любимая, бережно по моей мечте.
(пер. Б. Ривкина)

Он мечтает, соединяя любовь… с гармонией сфер, столь воспетой Пифагором.

Йейтс был своеобразным Пифагором поэзии, находя в ней такую гармонию, которую не опровергнут ни годы, ни войны, ни обыденность времени, длящегося и длящегося, но не способного смыть шедевры.

     Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик