К 190-летию со дня рождения Марка Твена

«Марк Твен!» – выкрикивал, работая, ещё не сочиняя, или – зрели в мозгу гроздья будущих образов, приключений, словесных ситуаций, сцен; «Марк Твен», – выкрикивал молодой человек, осваивающий бездны и недра жизни, с тем, чтобы раньше или позже начать совсем другую игру, взяв себе псевдоним, что станет известен всему миру.

…Какой мальчишка не есть Томас Сойер отчасти?

Лихой, воображающий себя этаким отчаянным разбойником, пугливый, но и бесстрашный, нежелающий учиться…

Хоть Библию долбить, хоть рогатые формулы алгебры одолевать.

Писатель ловит драгоценных бабочек в сачок воображения, используя солевой опыт бытия, – такой, что пропущенный через золотые фильтры дара, становится всеобщим достоянием, и читают бесконечно: мальчишки, подростки, взрослые, и путешествуют с Томом Сойером, участвуя в головоломных приключениях…

Гекльберри расскажет свою повесть на таком уровне плотности, что завораживает текстовая ткань – ткань, из которой во многом, вышло дальнейшее американское слово, столь щедро оросившее мир в двадцатом веке.

Густо, плотно, событийно – словно многие вспышки происходят одновременно, и время отменяется, хотя есть оно, течёт – сильно плотное, как сам текст.

…Шутил всегда: утверждал, что, родившись в крохотном городишке, увеличил его население на один процент…

Масса рассказов Твена столь точны, что зажигаются своеобразной метафизикой: так, в краткой вспышке под названием «Режьте, братцы, режьте» поэт юмора так ювелирно пародирует свойства рекламы, её пустых слоганов впиваться в мозг, что завораживает это: как угадал!

Как остро показал коряги нашего времени, где вся эта рекламная погань превращается в проклятье, в том числе ума.

Поэт иронии.

Метафизик сатиры.

Всё смешивается в огромных колбах Твена: жёсткий реализм, почерпнутый из самого факта жизни, история, сатирическая соль, искры иронии.

…Много долгов оставил отец; старший сын вскоре после его смерти стал издавать газету, а будущий писатель участвовал в ней, как наборщик, иногда – как автор статей…

Жизнь весело болтала его по своим увалам: он работал на шахте, добывал серебро, потом стал лоцманом, узнав реку, живописав вольную ленту Миссисипи в знаменитой… почти эпопее…

Он постоянно пробует заработать: американская мечта живёт в нём, как в каждом уроженце золотого континента.

История его жизни богата, а история сама по себе: вечно мерцающая, недоступная Клио, манила его: «Янки при дворе…» – одно из первых описаний столь соблазнительного путешествия во времени; а «Принц и нищий» уже развернёт и знамёна исторического антуража, так точно и плотно показывая былое, будто перенося в него…

Сочно и смачно.

Вот седовласый, пышноусый классик взирает на мир чуть-чуть гордо: многое удалось, с затаённой улыбкой, сколько бы ни удавалось – ничего не изменишь…

Он взирает, кажется, из запределья, зная светлый успех своих книг, и изведав там, за гранью такое, что не передать человеческими словами.

Усатый, седовласый, старый и матёрый Марк Твен, вторгавшийся в жизнь разнообразно и бодро: ради книг, которые надо проводить через ленты опыта, соединяя их с гирляндами юмора, – дружит с Теслой, живущим на противоположном градусе, в самопогружении, в недрах хрустальных, лёгких идей: тронь иную – разобьётся – о! тут прикосновения мысли должны быть необыкновенно тонкими и точными…

Они дружат с Теслой, и Твен заметил один раз: «Если бы Никола не был великим изобретателем, он стал бы великим поваром!»

Да, Тесла, планировавший прожить 140 лет (Столько не живут, Никола! – Знаешь, Марк, если разгадать определённые секреты, то вполне можно прожить; и я уже близок к разгадкам оных!), разработал свою систему питания, исключавшую обед, ибо оно должно быть двухразовым: с плотным завтраком и лёгким ужином.

Останавливаясь в гостиницах, он сам сочинял блюда. и они отличались изысканностью и сложностью конструкций.

Никакой речной рыбы – очень редко морская.

Мясо не нужно; комбинации злаков, овощей и фруктов, много воды и соков, творога…

Яичный белок – чистый, как новый снег, приветствуется…

Тесла, обходивший три раза здание прежде, чем войти в него; сжимающий на ночь по сто раз кулаки, инстинктивно угадывающий то, что продлит жизнь: при этом – бодрую, ясную и цельную до конца.

Твен слушал его, иногда разделял с ним трапезу.

Твен слушал его, понимая, насколько Тесла погружён в таинственный мир, откуда и исходят волны его изобретений.

А Тесла читал вслух «Фауста» по-немецки, дружа с вечным доктором, глубоко пробравшимся в тайны тайн.

Мистическая составляющая жизни изобретателя столь велика, что и писатель заражается ею: хотя обычно рассчитывает прозу свою по земным лекалам.

Она вспыхивает огнями юмора и опыта, словесной неповторимости, ведь писатель – тоже отчасти изобретатель, и миры, сооружённые им, коли сделаны на славу, предлагают альтернативу оному, в котором работает Тесла, черпая информацию из запредельности, веря снам, предчувствиям, ассоциациям.

В Канаде впервые опубликованный «Принц и нищий» быстро сделался международным, в России, в частности, воспринимаясь совершенно своим…

В 16 век отправляет нас весельчак Марк Твен, и показывает его с такой плавной выразительностью и пластичностью, что ставятся под сомнения времена: так ли страшны их кислоты?

Вот же – ничего не могут съесть, и Марк Твен словно ходил по тем лондонским улицам…

Том Кенти – колоритный оборванец, из беднейшего лондонского квартала, часто поколачиваемый отцом – пьяницей, конечно.

Однако, Том развит и одарён: он хорошим окажется принцем, хоть и будет колоть государственною печатью орехи.

Он будет добрым принцем, ужаснувшимся от жути возможной казни, запретившим её.

Вблизи ограды дворца оказавшись, увидел живого принца, будущего короля, но стражник – сердитый, разумеется, – отгонит оборванца, не дав вволю налюбоваться персоной.

А принц – пригласит во дворец, в свои покои.

Всё перевернётся – дети обменяются одеждами, и принц окажется на улице, ведь дети были двойниками.

Возможна ли такая история?

Какая разница – роман строится на невозможном, равно – взрослый и детский, увлекающий тысячью подробностей и затягивающий своим колоритом.

Тому не верят придворные, полагая, что от избыточной нагрузки он помешался.

Не валяйте дурака, ваше высочество!

…Улица откроется подлинному принцу: о! он познает бездолье и бесправье своего народа, и, ужасаясь, потрясённый, будет стремиться к обыденному выживанию, не зная, как вернуть себя во дворец.

Над ним все смеются: «Ну, горазд заливать про своё положение!»

Всё кончится хорошо – сказочная история должна иметь такое завершение: подлинный принц вернётся, Том получит место в его свите, государственная печать будет найдена…

Всё кончится хорошо: и возвышенная, такая реалистическая притча Марка Твена о добре и зле прозвучит на века, меняя сердца к лучшему.

1867 год.

Морской круиз, подразумевающий туризм – ещё новшество; организованный, отлаженный до деталей туризм только входит в моду; Сэмюэль Клеменс отправляется в один из таких туров – к берегам Европы.

Он достаточно обеспечен, чтобы позволить себе это, и, посещая Юг России – Крым, Одессу, перлы географии, пишет: «По виду Одесса – точь-в-точь американский город. Красивые широкие улицы, да к тому же прямые, невысокие (два-три этажа) дома, просторные, опрятные, без причудливых украшений. Деловая суета на улицах и в лавках, торопливые пешеходы, дома и все вокруг – с иголочки, что так радует глаз».

Засверкает ли ирония в его оценках?

Разумеется – Марк Твен немыслим без неё: придворные обычаи, какими Александр II, как раз отдыхавший тогда в Крыму, обставляет ритуалы аудиенции, обрабатываются едкими словесными кислотами Твена.

Но в «Простаках за границей» уже добродушие превалирует: юмор лёгок, порой – шампански-пенист.

Либеральные реформы, менявшие тогда российское общество, не могли не приветствоваться американцем: в общем взгляд Марка Твена благожелателен.

Его отношение к России изначально выражалось кратко – Америка многим обязана России! – ибо в 60-е годы девятнадцатого века в США только что прошло освобождение чернокожих рабов; в это же время в России происходит отмена крепостного права, она же оказывает Штатам определённую дипломатическую поддержку, что в ходе гражданской войны было довольно важно…

Далее Твен сам посещает некоторые российские места.

Увы, через некоторое время образ России меняется в его сознанье – Степняк-Кравчинский, отчаянный народоволец, дарит ему свою книгу «Подпольная Россия».

Твен сочувствует революционерам.

Политический его памфлет «Царь» исполнен в жёстких тонах.

Он полагал законы Российской империи слишком хлипкими, и жизнь внутри страны не слишком подчиняется даже таким.

Но и революционеры в конце концов разочаровали Твена…

Менялось отношение к стране, где его любили, где столько издавали, экранизировали, мальчишки когда-то зачитывались приключением Тома и его закадычного дружка…

Менялось, но было и достаточно благожелательности в оном.

 Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик