К 110-летию со дня рождения Константина Михайловича Симонова 

Онтология необычности и обыденности: «Дурак», исполненный Киплингом, переведённый на русский Симоновым – с блеском и трагизмом, с острием режущих сознания строк:

Жил-был дурак. Он молился всерьез
(Впрочем, как Вы и Я)
Тряпкам, костям и пучку волос —
Все это пустою бабой звалось,
Но дурак ее звал Королевой Роз
(Впрочем, как Вы и Я).

Жуткое животное гиена, способное пожирать самое себя; жуткое, падальщица, страшна, а люди-то оказываются пострашнее:

Гиены и трусов, и храбрецов
Жуют без лишних затей,
Но они не пятнают имён мертвецов:
Это — дело людей.

Потом заструится в чаше читательского мозга тугое вино Видади:

Цену пустому миру знал Видади больной.
Мир о пощаде просит, словно набат ночной!
Страх и смятенье вижу я в суете земной,
Жизнь коротка, не будет жизни еще одной.
Мне чашу налей, виночерпий, — всему наступит конец.
Нас сгложут могильные черви — всему наступит конец.

Безнадёжность отчаяния, зигзагами молний рассекающая жизнь: не то – в самом знаменитом, вероятно, стихотворении Симонова:

Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: — Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,
— Просто ты умела ждать,
Как никто другой.

Симонов многопланов и разнообразен, популярный когда-то невероятно, роскошно и на ура проживший жизнь, раскрывался, как поэт и переводчик, прозаик и драматург; и, нигде не играя, всё верша всерьёз, исследовал жизнь – в тот временной период, который был отпущен ему; исследовал так, чтобы документ литературы остался.

«Живыми и мёртвыми», например, где Фёдор Серпилин словно представляет силу судьбы, услышанной и чьим указаниям следуя можно выковать в себе человеческую подлинность.

В нём не стираются – от слишком тяжёлых ладоней жизни, разминающих его, ни добро, ни сострадание, ни способность любить, не исчезает человеческий огонь до конца, до смерти от осколка шального снаряда на руках у Синцова: главного, в сущности, персонажа симоновской эпопеи, пронизывающей пласты многих военных лет, с кульминацией Сталинграда.

Синцов – с мерой русского терпения, превосходящего любые…меры понимания: два окружения и шесть ранений, три из которых тяжелы, гибель жены и пропажа маленькой дочки, возвращающийся рядовым на фронт после утраты документов, под Сталинградом уже командующий батальоном.

Он бессмертен, кажется.

…Тяжёлые танковые машины могут пройти по лёгким мостам – доказывает «Парень из нашего города», сражающийся в Испании, оказывающийся в госпитале…

Он, добившись выписки из оного, вернётся в свою часть, чтобы, использовав свою теорию, повести танки на разрыв фашистского кольца.

Симонов верил в свет, ведущий людей.

Словно холодный огонь бессмертия вспыхивает за атакующим образом солдата.

В свет и любовь верил: последнюю толкуя задорно, отчасти яростно, колюче и несколько юношески:

Разноплановый, разножанровый и разнообразный, вобравший в свою литературу круг вестей и тяжестей земных, неунывающий и несгибающийся, жизнь проживший ярко, на виду: так проживают порой киноактёры, Симонов остаётся – и световой составляющей своей прозой и поэзии, и широким размахом всего, что сочетается с именем и образом его.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик