Cокрушение фашизма – как демонстрация возможной справедливости: о! она возможна и здесь, в мире, пропитанном изначально именно её противоположностью…
Медленно, мистически разгоралось коричневое пламя, промелькнула ночь длинных ножей, топтали немецкую землю штурмовики, собирались чудовищные военные силы – народа, забывшего Гёте и Канта, забывшего всё лучшее, произведённое им; народа, впавшего в звериный, но деятельный ступор…
Предельного напряжения всех пластов другого народа, невиданного суммарного усилия человеческой, советской руды требовало противостояние, и как сейчас воспринимать попытки перетолковать историю?
Весь народ на всех уровнях пронизан одной субстанцией – необходимостью победы: на всех уровнях – на фронтах ли, в тылу, на заводах, в полях, самые простые люди и интеллектуалы, агитаторы и священники, партийцы и тайно не принимающие партию – все слиты в единство целого: сколько бы ни было примеров предательств, трусости, отступлений, всё равно – это возможная коррозия единого целого: того, что и позволило победить армаду-громаду коричневого окраса.
Чудовищную громаду – порождённую одной из самых кривых идей…
…Кривых, ласкающих мелочное мещанское самосознание, позволивших быть такой бездне.
…Поначалу не верилось в победу, вернее – и верилось, и нет; уж больно рьяно пёрли фрицы, уж шибко огромные силы собрали…
Первый год – был годом страха и неуверенности с вкраплениями героизма; но правота очевидна: исторических перспектив фашизм не имел.
Германский вариант фашизма – Нюрнбергский процесс подтвердил это.
И был сорок пятый – столь долгожданный, путь к какому мощён массою жертв (точные подсчёты до сих пор невозможны), путь, упитанный кровью.
…Фашист пролетел.
В траве распростёрт мёртвый ребёнок.
Нежный, не ведающий страха Корчак, входящий в смерть с детьми.
Дымящие трубы адских крематориев лагерей.
Фашизм организовывал ад – умело, рассчитано, страшно.
Его гнали до пещеры, из которой изошёл: сначала идеями, настоянными на чёрной мистике, потом – реальною людскою массой.
Его гнали до сорок пятого: свято-победного, овеянного славой, уходящего всё дальше и дальше в глубины времён.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
