Тонкие, нежные, снежные линии Хокусая… Сакральный вулкан, воплощающий душу нации, рассмотренный с тысячи ракурсов: снова – снежно, нежно, с тонкими, тончайшими, как паутинка, линиями, вдруг предстающими гранями, что изламываются, созидая великолепную графику…

Тонко взвихрённые волны, исполненные им, то выглядят как жуткий капкан, ждущий жертвы, то – как символ своеобразной гармонии, не нуждающейся в человеке, и его мировосприятие…

С точки зрения шинтоизма – всё одушевлено, а был ли сто лет проживший Хокусай шинтоистом?

Или его дар, его гений выводил его на рубежи всемирности, где конкретный сегмент религии не имеет особого значения?

Сложно связать Хокусаи со старым русским философом Фёдоровым, а….если всё же попробовать?

А?

Используя не методы гнилого постмодернизма, где всё равно всему, но подлинную приподнятость, тяготение к высоте, исполнение работ на линии сияющей синеватым золотом метафизической вертикали?

Хокусай, очевидно, чувствовал природные феномены алхимически, фибрами сердца, субстанцией такой тонкости, что не поддаётся словам – и Фудзи, и снег представали  на уровне высокого одушевления; тончайших, сплетающихся в сложный интеллектуальный узор нитей; Фёдоров ощущал светлое бремя всеобщности, как факт, не подлежащий сомнению – чем не горизонт схожести?

Тончайшие облачка духа, проплывающие (возможно и торжественно) над садами творений лучших?

Японская жизнь, глобально представленная Хокусаи, именно, что глобальна – тут и самураи: с их древней графикой чести, мужества, красивым, совсем не похожим на ацтекский – уродливый и кровавый – культом смерти; тут и уже упоминавшиеся, часто воспринимаемые волшебными волны (не по такой ли неслась бочка из поэмы Пушкина?), и растерянные, но и сплетничающие, собранные в букет женщины, и…вдруг растущие из геометрических фигур животные, и цветы, цветы…

Как Японию представить без оных?

Торжественные, будто для похорон, живые, как для бесконечности, играющие разными оттенками цветы – частый объект внимания художника.

Они напоминают иероглифы: для не посвящённого тоже воспринимаемые цветами: но в графическом исполнение…

Эдмон Гонкур, похоронивший брата, не закрывшийся в устрице трагедии, выпустил две монографии, богато иллюстрированные: о Хокусаи и об Утамаро…

Совсем всё другое: отношение к жизни и смерти, движение линии, которая у Утамаро изображает бесконечность женщин: взыскующих, вглядывающихся, играющих веером, который сам символичен, погружённых в себя, не похожих на европеянок нежных; колдовских японок, совсем отличных от нашего мира, и – входящих в него всею силой мастерства Утамаро.

…вот женщина-рыба, вот…

Женщина, так причудливо задрапированная в национальную одежду, что непроизвольно вспоминается Акутагава, у которого не было принципов, но были звенящие, туго натянутые нервы…

Как влияли они на прозу сумасшедше-гениального писателя, воспринимавшего жизнь без страховки тела – одними нервами?

Как влияли они на бесстрашного Ю. Мисимо, построившего «Золотой храм», культуриста и каратиста, что исключает нежность линий, поднявшего бунт, вскрывшего себе последним откровением живот?

Может быть – никак.

Японский мир закрыт, и даже двух своих лауреатов пресловутой шведской премии японцы не очень любят – как своеобразных нарушителей конвенции; но миры, представленные Хокусаи и Утамаро настолько бередят русский дух, что ощущение всеобщности, декларированное старым русским философом Фёдоровым, возрастает стократно…

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик