Памяти Михаила Афанасьевича Булгакова

Максудов, не слишком вписывающийся в реальность, предложенную окрест, к тому ж… и высмеять её хочется, не смог встретиться со своим вариантом Воланда, оставаясь в пределах условной театральности, которая его погубит.

Воланд, проговаривающий великие истины, словно настроен на волну возвращения веры в общество, лишённого её.

…Искусственно не убрать: только на какое-то время, но время это и показано в махровом цветении.

Ведь не сам же собою распорядился человек, попав под трамвай!

Часть силы, вечно желающей зла, но совершающей благо – выглядит спокойно-благородно: хорошо ли это, привлекать столь благосклонное внимание к нечисти?

У Булгакова своё отношение с потусторонним, как и с евангельскими текстами — предпочитал апокрифы: где ещё можно прочитать про Валерия Грата, или найти имена разбойников, распятых со Христом…

У Иешуа почти нет учения: одни обрывки; сила, языковая мощь, с которой даются изображения древней Иудеи, завораживают – каждый камушек проявлен, по этим улицам можно пройти, следуя за Иудой, слишком отличающимся от канонического предателя.

Христопродавца.

Обаяние булгаковских текстов настолько велико, что, открывая книги в бессчётный раз, вновь и вновь погружаешься в космос, запущенный писателем, не в силах оторваться.

Это может быть «Дьяволиада»,  где колоритно прописанные близнецы – один с ассирийской бородой, другой бритый, сведут-таки с ума нежного, кроткого Короткова, показывая, как административная мощь способна поглотить человека.

Булгаков использовал разные варианты языка, в каждом оставаясь собой;  тем не менее, «Белая гвардия» стилистически ничего общего не имеет с «Мастером и Маргаритой».

Почему Булгаков не сделал мастера поэтом?

Ему бы подошла именно поэма – из тех времён, про всадника Пилата, и тихого, сосредоточенного Иешуа, ведающего, сколько путаницы и крови воспоследует за его распятием.

Но мастер прозаик.

А Маргарита бездетна.

И ворохами, блестками смеха вьётся и кружится невероятная, фантастическая, мистическая, роскошная Москва, в жизни которой столь хочется поучаствовать.

Перлы юмористики – метафизической юмориады – можно найти и в ранних фельетонах-рассказах Булгакова: хотя он, очевидно, пробует силы, примеряясь к разным языковым возможностям.

«Вода жизни», например, комичнее комичного: рассказ, исследующий национальный порок водкопития…

Сколько в нём вариантов движения!

Как щёлкают и играют глаголы!

Сколь колоритно прописывается спящая в снегах станция, оживающая, когда привезли очищенное вино…

Пресловутая интеллигенция, вечно создающая Шариковых на свою голову: профессор – не ждали?

Так просто потом созданных вами убийц не уберёшь, как вы в повести вернули Полиграф Полиграфыча в животное, собачье состояние…

Лютует великолепный Чарнота – справедлив и лих, яр и отчаянный…

Всё закрутится вокруг «Зойкиной квартиры» — так легко, в брызгах шампанского, с бурлеском, какой превратится в трагедию…

Сколько необычайных персонажей выпустил в мир Булгаков…

И вьётся, прихотливо видоизменяясь, компания Воланда, слуги его: всемогущие почти с точки зрения человека.

Сталкивался с такими?

Был духовидцем?

Чем расплатился за игру с силой, которая не чиста и какая сильна?

Ответы вязнут в пустоте…

Остаётся феноменальное наследие – завораживающее и заставляющее думать на новых оборотах, притягивающее так, что сопровождают книги, коли узнал, всю жизнь…

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик