Совмещение разных видов искусства свидетельствует о мощной алхимии, словно определяющей сущность человека-творца, и Михаил Пак, органично переходя от слову к краскам, от линии ко фразе, демонстрирует оную алхимию виртуозно.
Его проза живописна.
Его живопись – своеобразно литературна: Михаил иные пейзажи свои словно созидает… словами живописи.
Пейзажи, портреты, фантасмагории.
Вот «Девочка в шляпе»: тонко удивлённое, нежное девичье лицо, будто заворожённое миром.
Точно Пак пишет тончайшими ощущениями, а ещё совмещением двух культур – русской и корейской; тончайшие лепестки созвучий древнекорейской поэзии мерцают алебастрово…
Поэзии много в живописи М. Пака.
Есть в ней и праздник: словно добавляет художник нечто фейерверком играющее к яркости мира.
Пусть всё вращается в бесконечном круговороте счастья – этой альфы человеческих стремлений.
Лиричность образов, представленных живописцем на холстах, завораживает – ясною теплотой, в том числе.
Он тонко, как ювелир, работает с цветом, и гуманизм, как вектор, определяющий движение его кисти, очевиден.
Возможно, в какой-то мере холсты созидают художника, организовывая его душу?
О, тут сложная метафизика: вызревание картины соответствует постепенному росту души.
Его натюрморты пронизаны лучевой тайной.
Пейзажи всегда словно изнутри освещены.
«Корейские сопки» – неповторимость бытийного аромата, игра огней, нежность нюансов.
«Килиманджаро» возникает мистической силой, хоть и дана мощной конкретикой себя.
Мы «На пристани», где суда с подчёркнутой тригонометрией форм словно гармонируют с необычной краснотою моря: зелень и синева славными прожилками входят в неё, и женская фигура в белом платье воспринимается… отчасти мечтой.
Вариант Ассоли?
Но всё явно из других времён, и всё пропитано субстанцией вечности.
«Ночное небо» представит гроздья и фейерверки чудес: россыпью переливается таинственная геометрия пространства, завораживает – чем больше вглядываешься, тем больше словно сам соприкасаешься с сердцем вселенной, на какое, очевидно, намекает художник, изображая запредельный сад.
«Парижанка» вся вылепленная из золотистых тонов: зыбкая, чуть удивлённая.
Роскошь мира удивляет самого художника, и, делясь этим удивлением со зрителем, он облагораживает душу оного.
Порою как в «Облаках» нечто по-хорошему наивное проступает в живописных работах Пака: словно дан мир, увиденный глазами ребёнка – мир высоты, которую символизируют деревья, и чистоты, какую воплощают облака.
Домики уютны: в них ребёнок, не представляя всех каверз и шероховатостей мира, живёт с молодыми папой и мамой, и так будет всегда.
Вечно.
Ничего не будет вечно, маленький человек! Но благородная живопись позволяет удержать, зафиксировать моменты бытия, отправить их посланием потомкам.
«После грозы» раскроет мир новой чистотой: всё омыто-очищено, S-образные контуры гор, несмотря на конкретику каменной породы, словно подчёркивают текучесть, протеичность мира.
Протей – вечный бог перемен – делает с нами что хочет: где юноша, так вглядывавшийся в звёзды?
И почему его заменил тяжёлый и косный взрослый?
Но поэзия живописи М. Пака – словно бесконечное вглядыванье в звёзды, способные одарить собой щедро, только бы почувствовать сердцем сердца, самой алхимической его глубиной, их пульсации-вибрации.
«Сумерки» со своеобразно представленными деревьями – такие веретёна смысла, вернее – смыслов: вот начнут сейчас разматываться, раскрывая суть муаровых, отчасти пепельных сумерек.
«Улица в Париже» задумчива: дома взирают многоглазо на нескольких людей, вписанных в урбанистический пейзаж.
Есть в живописи Пака нечто медитативное, требующее полного погружения для восприятия картин.
«Ваше здоровье» – чокаются бокалами два персонажа: что-то от клоунады, буффонады, праздника раблезианского толка сквозит в нежно исполненной сцене.
Многое вбирает в себя живопись художника.
Многим она, трактующая жизнь празднично, обогащает душу, и, настроенная на световые волны, на победу света, работает в мире оном – иссуетившимся, вращающимся в бесконечном потоке блескучих, пустых соблазнов, очистительно.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
