К 205-летию со дня рождения Фёдора Михайловича Достоевского

Сократический его лоб, мучительно вглядывающиеся в реальность глаза.

В реальность человека, не верящего в то, что красота спасёт мир, в реальность реальности, не желающей считаться со слезинкой ребёнка…

Достоевский на площади – среди других.

Пять минут осталось: пять жарких минут, в которые должен успеть попрощаться со всем.

Осталась… жизнь, но он не знает об этом, уже нося в себе весь свой грандиозный космос: неистовый, взвихрённый, неправильный, так сильно облучивший мир.

Мир надо облучить – состраданием, милостью… даже не к падшим, а к распластанным жизнью, как Макар Девушкин: жалкий, растрёпанный, нелепый в своей любви, не подлежащей осуществлению…

…В музее Достоевского есть сундук, на котором он спал мальчишкой, страшный, какой-то угловатый сундук.

Не отсюда ли банька с тараканами?

А ведь Свидригайлов положительный герой?

Вы не согласны?

Есть в нём артистизм благородства, как есть он даже и в Фердыщенке, заводящем игру свою: мол, худшее из себя вытащи, обнажись – свет подлечит.

Достоевский всегда выводил к свету, ведя сложнейшими, многоколенчатыми лабиринтами, из которых, казалось бы, нет выхода.

Есть – даже речь на могиле Илюшеньки такова. Даже весь Раскольников с мукой своею именно таков: составлен из светового вещества.

Петербургские сны: всё привиделось чистому душой Раскольникову, не способному на убийство.

Всё было так – да, Кафка?

…заводящий своё «Превращение» – вы, мол, и такому Грегору Замзе посострадайте, Кафка знал это, выплёскивая в мир жуткую воду «Приговора».

Камю базировал свои поиски на ступенях русского классика.

Леонид Леонов, продолживший густейший взвар прозы и предложивший множество невероятных героев.

Фолкнер, уводивший лабиринтами человекостранствий читателя.

Достоевский – идущий ночами: белыми, как боль, сладкими, как вкус и привкус любви; Достоевский-мечтатель, живописующий ранний период своего бытия.

Достоевский «Двойника», не признанного Белинским: коварного двойника – обернись – и тень твоя выиграла.

Так – «Тень» Шварца?

В Достоевском столько огня – игры?

Но всё вершится всерьёз, хотя юмор его своеобразен, как стихи:

Жил на свете таракан,
Таракан от детства,
И потом попал в стакан,
Полный мухоедства.

Обэриуты подхватывают радостно.

Не в этом суть!

В чём?

Применительно к Достоевскому не ответить.

Во всём: в том, что менял массы сознаний и, ведая о всеобщности людской, свершал немыслимую работу очищения душ, вывода их к свету, пусть путь будет настолько сложен, что обвинят его во всякой мрачности, чуть не человеконенавистничестве…

НЕ ПОДДАВАЙТЕСЬ!

Витой весь, в первоначальных черновиках носивший имя Студент: он шероховат душою; и – весь витой – как бес, непременно возглавит их, сулящих свист и разгул, смертью питающихся.

Он извит и изветлив – Петруша Верховенский, фигляр и шаржированный Мефистофель, исповедью Ставрогину захлёбывающийся, сыплющий слова, как перец.

Кто же ест перец?

Идеи его – от убогости: чем более убого создание человеческое, тем больше у него амбиций, но с Шигалёвым даже Верховенского не сравнишь: этот смотрит так, будто точно знает, когда ждать конца света.

Круговорот бесов: зигзаги и изломы, горбы душ и адовое пламя, опаляющее нутро.

…В грядущем – понесётся по улицам Петербурга Красное домино, запущенное Андреем Белым.

Лица их – Верховенского, Шигалёва – излом, кубизм до кубизма, рты – кривые резкие разрезы: как пища только влезает?

Вообще-то Шигалёв предлагает то, что действует и в его времена: человечество разделить на десять частей, одна десятая получает сверхвласть.

Но она и так – вечно, со времён Древнего Египта, жреческой его касты, – у одной десятой.

…Чёрные волосы, ясные, твёрдые, как камни, глаза – Ставрогин появился: этакий демонический красавец.

Эгоцентризм – до потери высшего начала в себе.

Бесплодность – духовного порядка, тотальная ненужность, в том числе – самому себе.

Идей нет, зато другим может внушать нечто мутное, смутное…

Он – отражение Верховенского, излом, загогулина, как все они – в набатном предупреждении романа, кажущегося беспросветным, – двигаясь туда, куда хотят двигаться они, общество придёт… даже не в тупик.

В провал слетит: где вяло шевелятся Лебядкины да Липутины…

Всё так и осталось, вообще-то.

Бесов среди лжевождей, подлых псевдоучителей, ложных гуру, разжиревших на чужой крови банкиров – вечно соответствующий процент в каждом обществе.

И стоят эти… общества: стоят, пошатываясь, осыпаются, поднимаются, живут – без огненного прорыва к человеческой сути; и кружатся «Бесы», вьются обманным хороводом.

Не поддавайтесь!

А. Г. ДОСТОЕВСКАЯ

Четверо детей – и уход одного из них содрогания вызвал смертные у Достоевского; четверо детей – предполагала ли Анна Сниткина, зачитываясь в юности Достоевским, бродя по мучительным его, всегда к свету выводящим лабиринтам, что она станет женою его и у них будет четверо детей?

…Иногда мелкие увлечения, играющие в масках страсти, неожиданно раскрывают человека: Анна Григорьевна Достоевская была одной из первых филателисток России.

Зазубристые клочки бумаги.

Километры бумаги, исписанные мужем: мелькнёт иногда на полях рисунок лица: сквозная, тонкая графика.

Анна Сниткина из семьи мелкого чиновника, окончив Мариинскую гимназию, поступила на Педагогические курсы, закончить которые не было дано.

Тяжело болен отец: материальная сторона жизни – как вывороченный мешок, и, освоив стенографию, Анна помогает семье, зарабатывая.

С детства даже зачитывалась Достоевским, и, когда приглашают её стенографировать роман «Игрок», – что испытывает?

Алексей Иванович, бедный-бедный, словно распятый игрой, мечущийся – даже внутри самого себя.

Анна стенографировала роман, потом переписывала его, работа удалась, Достоевскому захотелось продолжить пользоваться услугами стенографистки.

Они женятся 15 февраля 1867 года, скоро уезжают за границу – на четыре года.

Баден-Баден становится для Достоевского Рулетенбургом: ничего нет, только это вращение, бегущий шарик и проклятое зеро, которое никак не удаётся приручить.

Ничего нет: есть она – спасительная Анна, ему так не хватало её в жизни, её и детей, он путается в быту, она берёт на себя решение вопросов, и бросает, бросает Достоевский рулеточный запой.

Анна Григорьевна не выходит вторично замуж после смерти писателя – его память, грядущее его книг, начинающееся чрезмерно широко, важнее всего для неё.

Она собирает всё, что можно сохранить: рукописи и письма, личные вещи и мебель, безделушки и документы, фотографии, фотографии.

Собрание всего передано в «Музей памяти Ф. Достоевского» в Москве.

Она выпустила «Библиографический указатель сочинений и произведений искусств, относящихся к жизни и деятельности Ф. М. Достоевского» и каталог «Музей памяти Ф. М. Достоевского в Императорском Российском историческом музее имени Александра III в Москве, 1846–1903».

Её дневник!

Из важнейших источников информации – сколько её, разнообразной, разворачивается живыми лентами лет.

У неё был предпринимательский дар: она одна из первых женщин в России, реализовавших себя в сфере книгоиздания.

Сочинения мужа издавала она.

Изучала книжный рынок, вникая в детали соответствующей торговли, и… собирала марки, никогда не покупая их, но только отклеивая от писем.

И без неё Достоевский был бы другим.

ДОСТОЕВСКИЙ И КИНО

Не расстающийся с обрезом, как с талисманом, ирландский террорист, ошалевший от ошибки, в результате которой вместо военного состава взорвался автобус с детьми: террорист, тщащийся выйти из организации, из какой, как бы умел ты ни был, можно выйти только вперёд ногами.

Достоевский смотрит «Отходную молитву».

Удивила бы его идея кино: его, очевидно ставившего на словесно-знаковую силу, привычно ориентированного на образ, творимый словом?

Кино усредняет человека и не способно передать авторский язык – в частности – мятущийся, лабиринтами закрученный язык Достоевского со всеми суммами галлицизмов и канцеляризмов.

Достоевский, совершив вольтову дугу во времени, смотрит экранизацию собственного «Идиота» – с чаровницей Ю. Борисовой в роли Настасьи Филипповны, драгоценной ему, писателю, с тонко-вибрирующе-интеллигентным Яковлевым-Мышкиным.

Быстрее ли ворвётся идея романа в зрительские сердца или не войдёт в них вообще, упрощённая киноистолкованием?

Достоевский едва ли был бы удивлён явлением кинематографа, понимая, как постепенно всё скатывается к массовости, чудо поэзии будет низведено до миллиона стихов, напиханных в интернет, чудо индивидуальной души усреднено до среднестатистического потребителя.

Достоевский смотрит «С широко закрытыми глазами» – эстетика фильма такова, что не может не завораживать; и классик всегда догадывался, что верхушка общества связана с сатанизмом, хотя и не педалировал тему; «Бесов» же показал… из разных слоёв, сгрудившихся вокруг адской идеи…

Достоевский часто подвергался экранизациям в самых разных странах: Тосиро Мифуне в качестве Идиота сколь бы стал интересен?

Тут совершенно другой полюс восприятия, японский мир столь отличен от всех прочих, и Ф. М. вряд ли задумывался о нём, тонком и медитативном, но Мышкин оказывается в круговороте толстых и грубых явлений.

А как вам вариант двойников, Фёдор Михайлович?

Посмотрите вторую часть «Трёх шагов в бреду», где красавец Делон раздваивается на собственную совесть и собственную подлость-самость, где показана головокружительная игра – вам близка тема, хоть это не рулетка с шариком, который не заговоришь, а карты, чьи плоскости вас мало привлекали.

Они играют.

Герои играют.

Делон выигрывает у Джейн Фонды.

Но тут появляется его двойник, его совесть, сообщая собравшимся, что Делон шулер.

У вас «Двойник» монтировался иначе: хотя и было в его планах, пробегах, лестницах нечто кинематографическое, нечто от монтажа.

Достоевский, увлёкшись кино, смотрит и смотрит: пусть мелькнёт «Фотоувеличение», насыщенное идеально выверенными, предельно красивыми пейзажами, или рассыплется гирляндами эмоций «Восемь с половиной»…

Клоуны, исполняя грустную музыку, завораживают, и карнавал, организованный Феллини на зависть Рабле, вьётся и кружится, чёрно-бел.

Достоевский любил чёрно-белую гамму: снег косо летит, несчастные персонажи, униженные и оскорблённые, познавшие наказание за свершённое преступление, не растворятся в нём.

Так хочется иногда раствориться во снах, Фёдор Михайлович, чтобы не видеть, не слышать всей свинцовой несправедливости переогромленного мира, где Тоцкие и Епанчины всегда будут властвовать, а Мышкин – никогда не будет услышан.

Но Достоевскому многое могло бы понравиться в кино.

ДОСТОЕВСКИЙ КАК ПОЭТ

Едва ли Достоевский воспринимал себя поэтом: пронизанный пушкинскими лучами, высоко ценивший бездны Тютчева – навряд относился к своим поэтическим опытам всерьёз; тем не менее – стихи о таракане: четыре строчки, ставшие весьма известными, словно дали изначальный высверк для обэриутских игр, вершившихся, однако, судьбами и жизнями:

Жил на свете таракан,
Таракан от детства,
И потом попал в стакан,
Полный мухоедства.

Сбитая логика, нарушенные природные связи, словно мир, сдвинутый на волос, предстаёт абсурдной композицией яви.

Как у грядущих обэриутов.

Достоевский написал немало стихов: вот Лебядкин, ражий и диковатый, орёт, себя в виду имея:

Любви пылающей граната
Лопнула в груди Игната.
И вновь заплакал горькой мукой
По Севастополю безрукий.

Бесовство и графомания – ходят об руку, но здесь яро-безграмотное четверостишие – дополнительная характеристика предельно выразительного, гротескного капитана – хоть и рук не терял, и в Севастополе не был, как сам же и утверждает.

Иначе развернётся «Божий дар», в чём-то перекликающийся с рассказом «Мальчик у Христа на ёлке»:

Крошку-Ангела в сочельник
Бог на землю посылал:
«Как пойдёшь ты через ельник, –
Он с улыбкою сказал, –
Ёлку срубишь, и малютке
Самой доброй на земле,
Самой ласковой и чуткой
Дай, как память обо Мне».

Нежно.

Грустно.

Гармонично.

Нечто тютчевское мерцает в истории, рассказанной в стихах Достоевским: истории, что должна пробуждать сострадание ко всем.

Ведь Достоевский – великий сострадалец: всех жалко, всем умирать.

Все мучаются.

Дети особенно, но здесь и шутка рождается:

Дорого стоят детишки,
Анна Григорьевна, да,
Лиля да оба мальчишки –
Вот она наша беда!

Безденежье томило, безденежье крутило жизнью классика, терзало – не повод отчаиваться, соскальзывать в бездны депрессии, которая тогда не диагностировалась болезнью, и слова-то не было.

Нежно вспыхнувшее четверостишие словно высвечивает Достоевского в семье: любящего мужа, отца, обожающего деток.

Он выступал как абсурдный поэт, запуская «Абракадабру»:

Ключ любви
её дочери
Она невинна
Талисман, жених Он.

Поклон тебе, Абракадабра,
Пришёл я сватать Ключ любви.
В сей омут лезу слишком храбро,
Огонь кипит в моей крови.

Мешаются смыслы, и штамп «огня, кипящего в крови» – достаточно логичен для подобной мешанины.

Он писал… почти оды: «На коронацию и заключение мира» – примером:

Умолкла грозная война!
Конец борьбе ожесточенной!..
На вызов дерзкой и надменной,
В святыне чувств оскорблена,
Восстала Русь, дрожа от гнева,
На бой с отчаянным врагом
И плод кровавого посева
Пожала доблестным мечом.

Поэтическая сумма Достоевского: скорее дополнительная характеристика гения прозы и мысли, тем не менее организована весьма интересно, имеет своё специфическое обаяние, свидетельствуя: при несколько ином повороте судьбы Достоевский мог бы стать именно поэтом.

  Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик