К 135-летней годовщине смерти Артюра Рембо
Выстрелит красками сумасшедший «Пьяный корабль», уносящий Рембо дальше и дальше. Рембо, подлинная жизнь которого спрессована, адски, колоссально сжата в четыре года: первые пятнадцать словно не в счёт, и те, что последовали за 19-ю – пародия на реальный огонь словесных красок.
Негоциант.
Чуть не работорговец.
Творивший пьяную, пряную поэзию уезжает в марево Эфиопии, где Менелик Абиссинский – ещё и глава церкви, с которой у Рембо были порваны отношения, как со всяким благообразием, которого от него добивалась мать.
Поэзия, влитая в кровь, выбросила его на улицы, в коммуну, в бродяжничество, в прелесть вольной жизни, и главное – в сумасшедшую образность его поэзии.
Ведь «Пьяный корабль» рвётся дальше и дальше, так хочется верить, что великий переводчик М. Кудинов точно передал сочное кипение глаголов, пышную игру красочных оттенков:
В то время как я плыл вниз по речным потокам,
Остались навсегда мои матросы там,
Где краснокожие напали ненароком
И пригвоздили их к раскрашенным столбам.
Мне дела не было до прочих экипажей
С английским хлопком их, с фламандским их зерном.
О криках и резне не вспоминая даже,
Я плыл, куда хотел, теченьями влеком.
Средь всплесков яростных стихии одичалой
Я был, как детский мозг, глух ко всему вокруг.
Лишь полуостровам, сорвавшимся с причала,
Такая кутерьма могла присниться вдруг.
Но и тоска по любви ошалелая, такой не встретишь на земле, только в океанических пределах, которыми бредит, как раньше бредил Марлоу:
С тех пор купался я в Поэме океана,
Средь млечности ее, средь отблесков светил
И пожирающих синь неба неустанно
Глубин, где мысль свою утопленник сокрыл;
Где, в свой окрасив цвет голубизны раздолье,
И бред, и мерный ритм при свете дня вдали,
Огромней наших лир, сильнее алкоголя,
Таится горькое брожение любви.
Елизаветинская мощь, где котлы творчества бурлили, отразилась в поэзии Рембо, раньше писавшего про любовь так:
Я, как цыган, уйду — всё дальше, дальше в путь!
И словно с женщиной, с Природой счастлив буду.
(пер. М. Кудинова)
…Он писал о сиротах, о кузнеце, настранствовавшись, наскитавшись, набродяжничавшись, заражённой изначально парнасской силой, встретившись с Верленом…
Он видел низ жизни: сочность пищащей крысой нищеты, а потом – баррикады, дым от выстрелов, смерть.
Монументально возникает его «Кузнец»:
С огромным молотом в натруженных руках,
Хмельной, величественный, нагонявший страх,
Порой хохочущий, как бронзовые трубы,
С высоким лбом кузнец, разглядывая грубо
Людовика, вступил с ним в разговор. Народ
Их окружал в тот день, сновал он взад-вперед,
Одеждой грязною касаясь позолоты.
И бледен был король, как будто от дремоты
Очнувшись, эшафот увидел пред собой.
Покорный, словно пес, с поникшей головой,
Не шевелился он: кузнец широкоплечий
Такие знал слова, такие вел он речи,
Что все оборвалось в груди у короля.
(пер. М. Кудинова)
Нечто от Прометея прочитывается.
Огонь вечно рядом: огонь бушует и в самом Рембо.
Почему погас?
Разочарование в поэзии, в силе слов, в людях?
Никто не ответит.
…Великолепное презрение к сытому мещанству, к сквозной буржуазности:
На площадь, где торчат газоны тут и там,
В сквер, где пристойно все и нет в цветах излишку,
Мещане местные несут по четвергам
Свою завистливую глупость и одышку.
(пер. М. Кудинова)
Презрение палило, порой становясь источником поэзии: к миру, к чёрту, к сонной бездне, к избыточности плоти, к недостаточности красоты.
Может, оно пожрало внутренний огонь?
Но Рембо бросил писать.
Бросил, оставив все эти невероятные, в невесть какие области взлетающие шары, все эти дико золотящиеся цветы, врастающие прямо в метафизическое небо, всю эту пряную, грустную, бесконечную круговерть: плод четырёх подлинных лет между двумя жизненными пустотами.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
