К 160-летию со дня рождения Василия Васильевича Розанова

Великолепная, шаровая, круговая панорама себя – всё пропуская через оную, В. Розанов творил свой бесконечный пантеон.

Впрочем, ещё он собирал монеты: страстно, зарабатывая много, погружаясь в античные слои; он уединялся вечером, и, выпив рюмку коньяка, словно ощущал их – каналами, связующими с прошлым.

Из-за монет ему и погибнуть было суждено: всё потеряв, продавать их пытался, и три любимейшие, золотые, похищены были у него на вокзале, когда заснул от усталости.

Вернувшись в Сергиев Посад, Розанов уже не оправился от удара.

Он писал обо всём, всё мешая, сбивая пласты образов и размышлений, лопаясь пузырями восторгов и пузырясь безднами пустот.

Очень русское явление: хаотичное, сказовое, нечто сказочное и в женщинах видящее, он смесь такая – Макара Девушкина, с его бесконечно-дребезжащей «маточкой», Ивана Карамазова, Мышкина, где-то потерявшего свой узелок.

Он весь из Достоевского, хотя стилистически ему не близок – разные отзвуки, горизонты сходства можно найти, вороша и ероша тома его прозы: то с Ремизовым, то с Андреем Платоновым.

Старался как можно более сложно изогнуть фразу, дабы несла она на себе, как торжественная ветвь, столько листвы и плодов, сколько ей не положено.

Еврейский вопрос…

Половой вопрос…

Оба острия рассекали мозг Розанова, но решить ничего нельзя было, оставалось громоздить фразы до бесконечности.

Короба «Уединенного» насобирал: тщательный фиксатор дней и ночей, бурь и буден, заметивший с шаровым ужасом, как в три дня слиняла Россия – со своим колокольным звоном и барскими усадьбами…

К крайностям тяготея, демонстрировал такую амбивалентность мышления, что в иных пассажах его захлебнуться можно.

Отвратен, и – прекрасен.

Растерян – и жизнью умудрён.

…И за смертью будто продолжает пополнять «Уединенные» свои короба.

Словно в плетение берёзовых веток запуталась мысль; или в дачном, но Розанов не знал о будущей шестисоточной нарезке, буйстве вишнёвого веточного перепута – запутанная мысль, мечущаяся, то торжествующая, то довольная, то мучительно-парадоксальная, то спокойная даже.

Всего вдоволь предлагает В. Розанов, на одной странице говоря одно, на следующей сообщая противоположное.

Он был популярен некогда.

Потом – забыт, полузапрещён, книги, по крайней мере, не выходили.

В девяностые словно ожил снова, вновь извлечённый из вечных хранилищ, выпущенный на волю, вечно пишущий, всё обдумывающий, неспособный остановиться, хаотичный.

Броуновское движение мысли.

Уединенное, собираемое в короба.

Опавшие листья дней.

Он был популярен.

Обеспечен.

Много денег вкладывал в нумизматику, зачарованный античностью, чьи кругляши словно давали вариант каналов связи, с потерянным в толщах пыли и времён миром.

Он и погиб из-за монет: ездил, уже почти не имея средств, продавать их, и три золотые, что возил талисманом, украли на вокзале, когда задремал.

Вернувшись к себе в Сергиев Посад уже не встал, разбитый всем.

В том числе тем – что России слиняла за три дня.

С городовыми, малиновым звоном, пасхальной надеждой, роскошным тлением серебряного века, махиной литературы, купеческими громады, всем-всем.

Домик его в Сергиевом Посаде – очень типичный, старо-русский такой, первый этаж деревянный, второй каменный.

Занавески на окнах.

Фикусы пылятся.

Розанова нет давным-давно.

Он весь в коробах томов своих, рекущих обо всем на свете: об энергии мысли, литературе и философии; о поле, который посчитал душой, всё путано, великолепно, стилистически выверено, запутано в берёзовых ветвях.

Или вишнёвых.

Он хорошо показывает русский тип мышления: тут революция, и тут – севрюжина с хреном.

Он писатель?

Не совсем.

Философ?

Тоже не совсем.

Метафизический философ, философствующий писатель, сам не знающий, кто он такой, хитроватый русский мудрец Василий Розанов.

 Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик