К 70-летию Ларса фон Триера
«Рассекая волны» идти против общины, — движимая вектором веры,одержимая любовью, почти блаженная героиня, грязный секс алхимически превращает в свет, спасая жертвой своей сложной парализованного мужа…
Фильм «Рассекая волны» завязывал столько метафизических узлов, данных образным строем, что логично вывел режиссёра в первые ряды мирового кино…
Будто небеса дал ощутить фон Триер, которого тут же стали сравнивать в Дрейером…
Колокола, звонящие с небес: сила жертвы, пусть такой, нарушает логику жизни.
Триер сложен.
Уже «Элемент преступления» усложнял и само преступление, и, кажется, окружающий мир, столько всего смешивая, будто пробуя различные стилистики на вкус, и останавливаясь на смеси, как оригинальности…
«Королевство», как царство мёртвых, спиритизм, как способ связаться с ним, коловращение плоскостей реальности, как возможность показать запредельность.
Триер, у которого много специфик, мрачен вообще; зерно изображения, умножаемое на чёрно-жёлтую цветовую гамму, добавляет непроходимых тонов сериалу, ставшему избыточно популярным.
«Догмой 95» шарахнул неожиданно: мол, разорвать с мейнстримом, опорой на звёзд, растущими бюджетами…
Как снимать-то будет?
«Идиоты», шокирующие публику: мол, ищут что-то внутреннее…
«Танцующая в темноте» завораживает жутью сюжета.
Бьорк повесят – сколько бы ей не находили адвоката, готового добиться смягчения наказания…
Бьорк повесят – не успеет ослепнуть.
Запредельной жутью веющее кино, где сплошные виноватые без вины, потеря зрения, и неудачный выстрел, приводящий к смерти.
Потом, в «Догвилле» вообще визуальный ряд ломает: не то сцена, не то бред условности…
Успех Триера огромен, признание безусловно…
Тяжёлая мрачность его, которой отмечены большинство картин, как своеобразный протест – против социума, не желающего меняться к лучшему, да и против устройства жизни, возможно, где смерть, часто насильственная, единственное реальное завершение…
…Квинтэссенция мрачности, выраженная кратким ответом на вопрос, адресованный несчастной героине фильма:
– Сельма, ты же почти не видишь!
– А на что тут смотреть…
Уныл пейзаж, беспросветна жизнь в трейлере – с сыном, ради которого и длится она, жизнь, а сын теряет зрение, как и мать – столь изломано-тонко играемая Бьорк, что будто и не играет, словно и правда сама прожила ту безнадёгу и беспросветность…
Великолепна Катрин Денёв, вписанная в обстановку нищеты, сохраняющая долю властности, в отличии от жалобно и жалко, будто из Достоевского, улыбающейся Бьорк…
Жуть последних сцен, связанных с казнью, с повешением – беспросветна, их не хочется смотреть, и оторваться невозможно: методично-холодные исполнители, знающие, что они творят, не сознающие, как ужасно это творимое, тюремщица, стремящаяся утешить Бьорк, которой сейчас не будет…
Сцена жути.
Но её можно воспринимать как обвинение обществу, полагающему, что подобное в порядке вещей…
…Всё расцветает: даже последние миги бытия, всё расцветает от простецких мюзиклов, где много цвета, много движения, танца и действия – больше в фантазиях, нежели в реальности, у каждого должно быть что-то своё, завораживающее и поражающее, настраивающее душу на прекрасный лад, у Сельмы-Бьорк такое, мюзиклы…
Композиция кадров виртуозна: они гармоничны в демонстрации ущербной жизни: вернее – обыденности, люди, попадающие в объектив, не считают, что они живут ужасно, просто живут, как Джефф, на которого не обращает внимание Сельма, как полицейский, сдающий трейлер беженке с сыном – полицейский, вокруг которого и закрутится драма драм.
Безнадёжность как норма?
Норма давно смазана – пейзаж вдруг оживает красками: Сельма участвует в мюзикле, она вырвется, птицей вылетит из беспросветности.
Нет.
Не получится.
Гимна жизни нет, скорее, недоумение: почему она такова?
Недоумение, обвинение социуму, и надо всем – жалкая, трогательная, беззащитная улыбка Бьорк, не уступающая улыбке Мазины из «Ночей Кабирии», но у той было что-то впереди.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
