Тертые его тома; словно опыт, пропущенный через жернова народной скорби, жил и в Распутине, определяя дыхание его книг.

Вместе – словесная мощь, неспешность повествования, крупная и круглая детализация всего окрестного мира, вернее, той его части, что попала в писательский объектив.

Но и буйство жизни, роскошь её космоса: как делается очерк о сборе ягод, сколько красок, словно сок жизни течёт в читательское сердце.

«Живи и помни» дышит адом: ад, в который жизнь превращает война, не будет избыт даже любовью: Настёна, скрывая мужа, проблема дезертирства остро режет плоть бытия, понимает, что рано, или поздно… всё взорвётся трагедией.

Краски холодны, а хочется… хотя бы тёплых.

Что бы ни совершил человек, ему хочется жить; в Распутине отражается космос Достоевского, сквозь все тёмные лабиринты выводившего к свету, хоть свет этот и может быть не очевиден.

Лесоповал, где работает Настёна; муж, скрывающийся в тайге, в зимовье; всё прояснится – через деталь.

Жизнь, озарённая минутной радостью — муж жив; жизнь, перекусывающая метафизический хребет: Настёна жертвует собой, топится, чтобы не вывести на след мужа.

А ведь победа уже грянула…

Тайга поёт.

Немо звучит всею мощью своей, равнодушной как будто к муравьиной пряже человеческих жизней.

Страшно звучит.

Как Матёра, которой не будет.

Будут распутинские старухи: древние, словно из земли уже составленные, упорные в нежелание умирать, и… царственный листвень осеняет, хозяин острова, нечто из сказа.

Матёру затопят.

Китеж не всплывёт.

Тугое повествование, фразы, налитые неизбывной тоской, фразы-строки, звучащие поэтично; мистика своеобразия распутинской прозы.

«Уроки французского» придётся выучить, или – бессмысленно вторгаться в жизнь.

Жизнь — тощая, нищая, картошка да хлеб; жизнь, выплёскивающаяся за край правильной социальности: пацаны играют в неодобрительную игру; учительница, из жалости включившаяся в оную…

Распутин писал жизнью – и своим опытом, и словно генетическим; он писал той мерой правды, которая отменяет праздник: слишком не под него сделана жизнь.

Да, в его прозе мало праздничного, но то, что есть она в литературе – праздник оной.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик