К 75-летию со дня рождения Петра Николаевича Мамонова 

Бушевал, неистовствовал, врывался в явь, покоряя её; эпатировал публику, дрался, пил…

Может быть, всё ради того, чтобы прийти к образу «Острова», выстроенному мерцаниями и вектором веры…

…Меня за грехи убить мало, а меня в святые назначили…

Внешность Мамонова была тогда – внешность страдальца, слишком много взял, не донести, да не брал, а судьба так крутила…

У него открылось внутреннее зрение.

Почему не изучают его?

Ведь феномен оного, будучи расшифрованным, открыл бы и объяснил столь многое людям, устранив страх смерти, как игру пустой самости?

Монах уходит от своей, и, сжигая перину игумена, или сапоги его, неважно – предмет обихода, показывает, что важно, а что нет…

Ничего не важно, кроме души: Мамонов периода «Звуков Му» едва ли воспринимал это так.

Периода активного актёрства – именно.

Неистов и в вере Иван Грозный: жалкий и беззубый, плешивый и сладострастный, захлёбывающийся в молитве, и снова тонущий в собственной жестокости.

О! как Мамонов ходит, несёт девочку, жестикулирует, весь вибрируя.

И опричнина рядом.

И всё рядом – да только до царства Божьего не дотянуться.

…Поэтические закорючки свои издавал – забавные словесные кучерявости, отражавшие метафизику его.

Сколь тернист и усложнён коленами был внутренний его лабиринт – свидетельствовала даже внешность Мамонова – под старость уже, в старости, словно зеркала отразившая путь его: изломы и извивы, приведшие – в частности – к двум актёрским перлам.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик