Триест – аристократически-старый, с выверенными формами архитектурных перлов, спокойный и тихий, никакие бури не нужны…
«Порт Триеста», исполненный Александром Трифоновым, весь просвечен умиротворением спокойствия, своеобразной медитативностью, белый цвет играет чистотою подлинности.
Пейзаж как панорама мира: каждый, концентрируя его часть, таит в себе душу, которую надо расшифровать, как феноменально делал Эль Греко, живописуя близкий судьбе и сердцу Толедо, как дивно чувствовал М. Утрилло игру парижских улиц, проулков, кабачков, огней.
Трифонов, погружая в атмосферу Голландии ли, русских городов, районов Москвы, лучами живописи именно, представляется, выхватывает, тонко организуя гармонию деталей, сущность пейзажа.
Потаённую, сокровенную суть.
Возможно, музыка передала бы это точнее слов?
Музыка замедленная, плавная, торжественная, уходящая в высоту: орган видится, соплетаются волокна звуков, струятся разные голоса.
Вода – частый персонаж пейзажной живописи Трифонова: «Сумерки» раскроются загадочно, чуть с извивами течёт река, сочетаясь с небом, и задумчивость пейзажа подчёркнута контрастом – голого, паучьи ветви тянущего в пространство неба древа – и дерева, ещё зеленеющего.
Задумчивости много в пейзажах живописца.
Пластами моделируются дома и церкви: нечто от мотивов Сезанна можно расслышать; экспрессионизм, читающийся в контурах и силуэтах, всё же приглушён – заострённость помешала бы мысли.
Не говоря – медитации.
«Зимний Тильбург» – серо-бел, с вкраплением желтизны стен и красных их вариантов; снег сильно лучится в зрительское сознанье.
Белая, ясная чистота, снег надолго, спешка вообще не нужна – затмевает подлинность жизни пустотою сует.
Пейзажи Трифонова противостоят суете, вечному человеческому кружению; они словно и противоречат житейскому попечению, в которое все вовлечены, но призывают слушать небо и воду, и здания, и деревья, как братьев природы – все формы взяты же из неё.
Тишина разливается – красива музыка оной: мы входим в «Тихую гавань» – чёткость форм и острия мачт, некоторые косо-крестообразны.
И в тишине придётся нести крест свой – других вариантов человеку не предоставлено.
Пейзажи Трифонова обладают терапевтическим эффектом.
Иные переливаются праздником, как «Раннее лето» – сочность красного рождает ассоциации с мясом – шашлыком хорошо украсить празднование!
Гармонично взаимодействуют красный, зелёный, белый, и пространственные поля-пласты, открывающиеся за домами, словно сочетаются с сероватой небесной бездной.
…Интересно работает пейзаж в литературной картине художника «Последний день Квентина Компсона», последний день самоубийцы.
Квентин – персонаж второй части романа У. Фолкнера «Шум и ярость», брат всем обречённым, не способный пережить взросление сестры, с которой, не разлучаясь, провёл детство, да и вообще не слишком вписывающийся в предложенную трёхмерность – бродит по городу.
В свой последний день.
Красный цвет здесь у художника работает как воспаление души.
Окна с решётками… нечто тюремное: заточённый в самом себе стремится расстаться с плотью, освободив дух.
Часы на стене указывают время.
Возможно, последнее для Квентина, чей чёрный силуэт вырастает высоко, выше домов, словно показывая вектор, который человек с большой, но и больной душой не сумел реализовать.
Вектор вверх он прервал сам.
И всё равно – трагедия, запечатлённая на картине, странно блокируется спокойным дыханием самого пейзажа.
Вот контрастом чудно, а именно золотисто, сияет «Московский дворик» – своеобразная цитата из В. Поленова, разумеется, исполненная живописно современным, индивидуальным художественным языком Трифонова.
Золотистые луковки церкви будто освещают дворик духовными фонарями.
Он мил и уютен, трава зеленеет массивом, и геометрия дорожек цветовым вариантом соответствует церковным шеломам.
Особняком стоят голландские пейзажи: вот появляются люди, и не только, обычно Трифонов предпочитает пустынность, но здесь и игры детей, и взрослые, несущие что-то, и собака…
Ступенчато слоится фронтон; церковь на заднем плане, одно из окон пряничного домика открыто.
«Нидерланды в снегу».
«Зима в Амстердаме» представит не наш век: покрой одежды персонажей свидетельствует о прошлом.
Бирюзовый шпиль не больно колет небо.
Всё немножко игрушечно, будто оказались в недрах музыкальной шкатулки, и звучит тихая музыка, словно утверждая – ничего страшного не случится, и смерть – не финал, пройдём сквозь неё ради новой жизни.
География обширна: теперь мы в одном из районов Москвы – «У нас, в Братеево» – мост натянут крепко, струной, стальная синь воды, и ярко-белый фонарь также одинок, как две чёрные фигурки, вглядывающиеся в перспективу дорожек, полосующих высокий холм.
Одиноко?
Да, одиночество онтологично, но звучащий космос пейзажной живописи Трифонова, соприкасаясь с ним, его же отчасти помогает преодолеть.
Снова литература совмещается с живописью: на холсте «Бунин» и пейзаж, и одиночество имеют не меньшее значение, нежели фигура классика, вглядывается в водную гладь, в пласты воды с далёким белым пароходом.
О! Бунин знал все нюансы и оттенки одиночества; Трифонов, тонко чувствуя прозу, передаёт особый колорит бунинской, но и флюиды одиночества (центр неизвестен), пронизывающие пейзаж, не способны победить медитативности, когда сердцем человек соединяется с тайной бытия.
Есть и вовсе триумф воды, картина представляет собой «Наводнение».
Вода подобралась к самой двери дома, каждый этаж которого окрашен в свой цвет; лодка с парой, стремящейся избежать опасности, деревья, словно растущие из воды…
Наводнение – трагедия, но снова сквозь образный строй художник показывает, насколько любая преодолима.
Александр Трифонов художник разнообразный, разножанровый, но его пейзажная живопись с умудрённой задумчивостью и терапевтическими свойствами – отдельный материк на обширной творческой карте живописца.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
