Ко дню рождения Василия Макаровича Шукшина

Он срезал! Уверенный в том, что посрамил городских – деревенский простачок, себе на уме, убеждённый, что он…

Лучше?

Из недр народных взятые, живыми на бумагу перенесённые, навсегда оставшиеся живыми, люди…

Что в рассказах его многочисленных каждый сверкает перлом, что могутный Степан, какого никакой болью пытки не сломать, что образы кино.

Живая сила Егора Прокудина – как угодил в урки?

Ему бы вкалывать, вон руки какие – не руки: тугие узлы бытия.

Вкалывать, дом ладить, детей растить, а когда попробовал от уркаганского прошлого уйти – оказалось поздно.

Шукшин, будучи виртуозом стиля и кадра, монтажа и режиссуры, будто и не играл ничего, не снимал, не писал – просто проживал жизнь с такою мерой естественности, что страницы или кадры как двери – можно войти.

…Видно, как огромный поп пьёт с мужиками, и мелкорослый, недоумевая на гору поповскую эту, вопрошает:

­­– А если я тебя ножичком ткну?

– У меня поболит и пройдёт. Тебя посадят.

Хитрованы, изобретатели чудес, поддатые – фейерверк людской, русский, колоритный донельзя.

«Любавины» – эпос деревенский, сибирский, симфония конфликта  между семьёй кулака Емельяна Любавина: четверо детей, все разные, и все – слишком Любавины – и приехавшими в село уполномоченными ГПУ дядей и племянником Родионовыми.

Хотя подлинно – должны выявить банду, сколько их тогда было: время лютое, убийства повсеместны.

Язык Шукшина особого рода: каждое слово словно на просвет рассматривает, прежде чем вложить в ячейку смысла.

Язык – как отменная плотницкая работа.

Вместе – сильный и лёгкий язык вечности, вписывающий творения в историю литературы, и в её живую жизнь.

Положительных и отрицательных у Шукшина нет, как в жизни – в этом ракурсе рассмотрения герой симпатичен, повернётся событие – и не герой вовсе…

Юмор добр, он искрится, ничего злого Шукшин не признавал, ратоборствуя его своей умной прозой.

Своим кино.

«Печки-лавочки» – ладная присказка, и тракторист Иван Расторгуев вместе с женой впервые уезжает из села по путёвке, на курорт, «на юга»…

Проводы такие – войти можно, присоединиться, словно кадры растворяются в пространстве, зрителей приглашая в себя; а потом путешествие превращается в череду трогательных и комических ситуаций…

Обаятельного вора разоблачат.

Сосед по купе заносчив настолько, что пытается учить жизни других.

Сближаются миры: деревенский, городской, люди отражаются друг в друге, череда героев множится, жизнь… словно бесконечное коловращение всего, оставляющее в глобальных ячейках всеобщей памяти лучшее.

Жаль, Шукшин не сыграл Стеньку – ему бы в рост было.

Сказкой завертится притча «До третьих петухов»: в библиотеке, ожив вдруг, сказочные и литературные персонажи спор заведут: об уме и глупости, о возможности и невозможности жить вместе, и пойдёт Иван-дурак за справкой, что на деле он умный, да разве справкой докажешь сие?

Речь искрится.

…Змей Горыныч, одна из голов которого вечно голодна, монастырь, оккупированный чертями: фантазии писатели расходятся абсурдными кольцами, но сколько веселья, скоморошество разлетается золотыми брызгами!

«Чудик», показывающий, насколько искренность и доброта с трудом сходятся с условиями мира.

«Микроскоп», где Андрей Ерин, деревенский житель, жену обманывает, чтоб микроскоп купить, столкновение мечты с реальностью: косной, гораздой на каверзы…

«Крепкий мужик» Николай Шурыгин снесёт-таки церковь, будучи колхозным бригадиром, чтоб из кирпичей свинарник построить…

Русь Шукшина – пестра, бесконечна и грустна, разнообразна нелепицами, сильна, как мороз, или Стенька Разин; Русь, уходящая прямо в небо: по той волшебной дороге и поднялся кратко проживший, миллионами любимый Шукшин…

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик