Памяти Максима Горького
Тугую, как сжатый кулак, жизнь купечества, монашескую, впечатанную в щель постоянных трудов и молитв, церковную, жизнь странников, бесконечное русское движение¸ скучную жизнь мещанства – всё знал Горький, исходивший Россию, вглядывавшийся в неё, исследовавший во всех ракурсах, сочиняющий свой своеобразный эпос.
Страшней всего прожить так:
А вы на земле проживете,
Как черви слепые живут:
Ни сказок про вас не расскажут,
Ни песен про вас не споют!
Горький бунта, пусть выраженного через поэтический провинциализм «Песни о Соколе», Горький, не приемлющий болотного неравенства, считающий, что революция зажжёт те огни, что сожгут его, дав жизнь новую, сияний и лучений.
Горький, стремящийся к жизни такой.
Мощные характеры влекут, пусть асоциальны, выброшены из яви, влекут неизбывно, как Челкаш, как Данко…
Горький сказок.
И феномена «На дне»: с пьесы ли началась мировая его слава?
Собраны в ночлежке, не вырваться, и сколько б Барон не вспоминал упоительное былое, Лука будет примирять с явью – ему, былому такому, противоречащей.
Тугая, плотяная фраза Горького, отрабатывавшаяся постепенно, не сразу так густо наполнившаяся жизнью.
Купечество не подразумевает философии, однако Фома Гордеев, сделанный широкими мазками, наследуя состояние, места не находит себе в мире: слишком кривобок.
Кривобок, ненормален, никто не жалеет никого, мощно смыкаются челюсти успеха на горле неудачника.
А деньги велики.
Торговать надо, вновь и вновь приращивая их, не падать в бездны рассуждений, не страдать достоевщиной: работать, делать деньги.
Но Фоме, ужаленному всем, представленным окрест, не хочется.
Жернова жадности смалывают людей.
Лицемерие, как обычная форма общения, коли рассчитывать на подъём.
Стремление к свободе, сочетаясь с купеческими традициями: из купечества сложнее уйти, чем из монастыря, противоречьями изводят Фому.
Пёструю панораму жизни – монахи, странники, рабочие заводов, крестьяне – живописует Горький в «Исповеди», прокалённой огнями поисков себя в том числе; но религия протухает, она превращается в пересохшее болото с пустым обрядоверием, с невозможностью ответить на вопросы, чьи острия прокалывают душу.
До духовной крови.
Странники идут.
Они идут постоянно по Руси, иногда ища необходимое, иногда подчиняясь неведомому зову.
Матвей не найдёт ответов, остановившись на идеях коллективизма и преображения общества, равно на божественном, сосредоточенном внутри человека.
…Мещанская среда – заскорузлая, тяжкая: Матвей Кожемякин, концентрируясь ночью, бессонница не зря ж дана, воспроизводит жизнь свою – кропотлив, упорен.
Вновь городок Окуров, уже живописанный в одноимённой повести.
Заборы сереют…
От одних заборов с ума сойти можно.
Мещанство не есть сословие, хотя и сословие тоже, оно – суть, психологически-социальный тип: «Не трогайте меня с моими буфетами и шкафами, среди них и умру, не высовываясь, не стремясь постичь, зачем жил».
Код жизни всё равно не разгадать.
Потом громоздятся тома «Жизни Клима Самгина».
Тяжёлые, тёртые тома: среда наслаивается на среду, люди отражаются в людях, марксизм порой отдаёт экзистенциализмом, который ещё не возник, всё сочетается со всем, любовь оказывается банальной, литературные вечера слишком ненатуральными.
Клим, во многом разочаровавшись, революционер поневоле, словно пропускает через себя бесконечность русской жизни.
Моментальной, как водится, тем не менее – тяжело пластающейся, мощно, какие только закоулки жизни не показывает Горький.
Чудаки и прагматики, распутники и фанатики – какой реестр человеческих душ.
Масштаб горьковской эпопеи завораживает: персонажи – вымышленные, собранные из разных людей, и реальные – ведь и Савва Морозов действует, и Николай II; и психологизм изощрён: постоянно звучит внутренняя речь Самгина, изъевшего себя самоанализом – в том ли ядро книги?
Книг, наслаивающихся друг на друга.
Много звучит голосов, много – обрывается роман пред февралём 17, обрывается неопределённостью опустошённого Клима, чтобы ворваться в человеческую вечность.
Где Горькому давно и прочно обеспечено серьёзное место.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
