Эстетическими щупами забираясь в потаённые, сужаются ходы, лабиринты человеческого естества, психики, микрокосма изображать картины и неприятные, и логичные – для всякой мужской особи, прорастающий в почву взрослого мира; а здесь – словно застигнутой врасплох живописанием словесным.

Таинственный «Роман с кокаином»…

Прозаическая мистика Агеева – или виртуозная игра молодого Набокова, Сириным взлетавшего в цветные сады вечности, где нет времён?

Время в романе конкретно: оно сгущается деталями, синевато мерцает первым ноябрьским снежком, несущимся извозчиком, мерзко-обыкновенным Вадимом.

Классная головка: отвратительно по-взрослому ведущие себя гимназисты, тем не менее, учатся хорошо.

Отменно.

Общее – в жалкости матери и образе Зиночки, которую, играя, погружаясь в собственную мерзость, заражает герой-антигерой.

Много достоевских отсветов – причудливо плетутся орнаменты внутреннего человеческого устройства; совершенно по-другому, не так, как делал классик, почитаемый Набоковым дурным журналистом; но – на уровне эстетической мелодии фразы, звучащей тонко и нежно, снежок снова падает, завораживая фарфоровым совершенством.

Игра эпитетов.

Метафоры, порой бьющие по глазам: загривок доктора, напоминающий велосипедные шины, уложенные друг на друга.

Мелькающее шустрое словечко «шибко», излюбленное Набоковым.

Жалкость матери, настолько окрашенной любовью к мальчику, который больше не мальчик, что больно становится: как и при прохождении в период чтения метаний его, смены внутренних состояний: любовь к матери, не выхлестнувшись, сменяется гадливостью к ней – ссыхающийся, внешний облик всё гаже и гаже становится.

«…Ма! Не старей!» – не воскликнет, не знающий ещё, какая корявая половина человека остаётся, когда мама уходит в безвестность вечности.

Сложная орнаментальность письма, столь характерная для барчука, мастера, стилиста, эстета Набокова; узорно гнущиеся фразы, и всякая столь густо наполнена – пейзажем, психологией, переживанием, что…

Двойственное мерцание: М. Агеев или В. Набоков?

Лукавая улыбка последнего, мерно тающая в воздухе культуры, шибко напоминая этим манеры чеширского кота.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик