Государство, конкретно Русское, мысля средоточием мистических сил, связанных и с верой, и с ощущением бессмертия, творит свой миф в романах – сложных и стилистически сияющих, фразы переливаются самоцветами; но государство, почитая основой основ, Проханов некогда и советские свои романы напитывал сложной субстанцией мистики, будь то произведение производственного или военного характера…

«Лемнер» будет расшифровываться  десятилетия спустя, будут вскрываться новые подтексты, раскрываться новые коды, и будущие исследователи литературы, срывая маски, покажут прототипы, хотя важнее тут архетипы.

Русское чувствуя необычайно, самобытно, через почву и веру, пейзаж и космос, поэзию и прозрения Фёдорова, Проханов творил свою таблицу, назвав её «Таблицей Агеева», где ячейки должны заполняться волшебной мозаикой, и когда заполнится всё, Россия, словно волшебный Китеж, всплывёт из-под метафизических вод, явив миру космос своей конкретики, где сойдутся волокнами мудрость и доброта, святость и бессмертие, труд и совесть, где величие ореолом будет окружать всякий труд, а всякое научное или художественное дерзновение станут приветствоваться благодарно, окружаться почётом.

Все будут жить в достатке; нищета поэтов и стариков сгинет в бездну былого.

Проханов, бесконечно жанрово разнообразный, взращивал сад стихов, используя историю, как метафору, за слоями её прозревая загадку, разгадка которой может изменить жизнь:

Рассеяны полки, исчезли легионы.
Забвенья прах покрыл родные лица.
Теперь один спускаюсь в сад зеленый,
С дремотной памятью, израненный патриций.

Я уходил в леса. Терялся в дебрях путь.
Шли годы, уносились облака.
Мне некому открыть израненную грудь,
Обмотанную знаменем полка.

Шелка моих знамен на торжище несут.
Достался трон царей презренному клеврету.
Моих святынь божественный сосуд
Переплавляют в звонкую монету.

Вибрируют мощно «з», организую острую, но и звонкую, как медь, звукопись; рассыпаются искры старины, зажигая сегодняшнее сердце писателя.

Публицистика Проханова туго соединяет волокнами мысли метафизику и надежду на невероятное, деловую конкретику с острыми сатирическими образами…

О! порой представляя их, врагов, шаржировано, Проханов способен унять их пыл, загнать в угол шахматной игры жизни.

Победить!

Его публицистика – раскалённая: тугой расплав металла мысли и образности хлещет по автором же организованному руслу, не боящемуся градуса каления.

Русь, Россия – боль его, страсть, мечта и надежда, вера:

Святая Русь, берёзовая грусть,
Ты участи своей не избежала.
Мне, сыну своему, разъяла грудь,
Вонзив штыка отточенное жало.

Там празднослов, там остроумный спорщик,
А этот дам забавить не устал…
Но прячется за дверью заговорщик,
Его рука во тьме сжимает сталь.

В салон, где процветали недомолвки,
Где скептик остроумием блистал,
Влетел снаряд тяжёлой трехдюймовки
И повесть начал с белого листа.

Опасностей много: стихи компануя жёстко – до точно работающей запятой – Проханов словно предупреждает о них, постоянных.

Некогда в прошлом веке жёстко прозвучавший рассказ Проханова «Свадьба» заинтересовал Ю. Трифонова, давшего Проханову литературное напутствие.

Огненный рассказ  о жестоком расстреле участников свадьбы во время войны…

Кровь вместо счастья, как часто бывает это…

Проханов – и реалист и мистик, и метафизик и лирик: всё смешивается, но так дозировано, что баланс нигде не нарушается.

Проханов – алхимик: одно переходит у него в другое, рождая поразительные эффекты…

Вот его благоуханная поэтическая алхимия:

А тот осколок, что сразил солдата,
Вдруг превратился в несказанный сад,
Тот райский сад с медовым ароматом,
Где золотые яблоки висят.

Он и жил бурно всегда: участник войн, путешественник, он, исследуя собственную судьбу, выводит чёткие, сухо и скупо организованные формулы:

Когда-то смерть в меня стреляла метко,
Её несли мне грозные враги.
Теперь она тиха и незаметна.
Я слышу её близкие шаги.
Белесый череп на земле пылится.
Поднял с земли, поднёс его к лицу.
Увидел мир сияющий в глазницах…
Вернул глаза умершему отцу.

Соединённость всех, отзвук всеобщего дела Фёдорова слышится в этом возвращении глаз отцу.

Узлы, завязанные в романе «Господин Гексаген», соответствуют тугим узлам русской истории: снова – огненное плетение языка, сложная, пёстро цветущая жар-птица разроняла перья, образность…

Заговор?

Кто проникнет в их суть? Она извечна, как Рим, никогда не погибающий, хоть и сокрушённый варварами.

Проханов показывает, как тонко сплетённые нити интриг могут оказаться страшнее любых прямых атак, и, тонко моделируя многие сцены, завораживает искусством письма.

Сколько полюсов в себе совместил, творя свой словесный космос, А. Проханов! Сколько областей бытия, изучив собственной судьбою, вложил в пылающие книги свои!

И сколько вечности добавил к быстропенной сиюминутности наших дней.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик