Памяти Бориса Борисовича Рыжего
В ржавых тонах данная осень, как будто заходящая в человеческую весну:
Но мальчик был, хотя бы для порядку,
что проводил ладонью по лицу,
молчал, стихи записывал в тетрадку,
в которых строчки двигались к концу.
Борису Рыжему, чья кличка в дворовых компаниях была Ржавый, идёт осень: человеческая, близость к финалу, стояние на краю, зияет обрыв, как разошедшаяся огромная рана.
Он и жил с раной в душе: необъяснимой, метафизического порядка, грозящей:
Погадай мне, цыганка, на медный грош,
растолкуй, отчего умру.
Отвечает цыганка, мол, ты умрёшь,
не живут такие в миру.
Станет сын чужим и чужой жена,
отвернутся друзья-враги.
Что убьёт тебя, молодой? Вина.
Но вину свою береги.
Так и нёс эту вину, как драгоценный сосуд: не должен быть расколот; нёс – поэт, пока человек буянил и дрался, пропадал в запоях, становившихся основой стихов, надрывался в тоске и заходился от счастья.
И запой порой превращался в метафизическое служение:
В Свердловске живущий,
но русскоязычный поэт,
четвёртый день пьющий,
сидит и глядит на рассвет.
Там ведь дальше будут козлёнок с барашком, прижавшиеся к нему: нечто ветхозаветное мелькнёт, или – просто жажда какого-то космического тепла проступит властно?
Не ответить.
Сам едва ли понимал.
…Абсурдные ноты иногда двоили , отвечая пульсации сердца, строка вытягивалась, мелодика оставалась прежней:
…Закрывай свои синие и голубые глаза
чтоб на длинных ресницах лежали большие снежинки
под Ижорами гений успел поглядеть в небеса
я могу прочитать тебе эти стихи без запинки.
Как любил я тебя ненавидел твои города
трубы круглые долгие улицы узкие крыши
наберись же терпения чтоб повторить никогда
никогданикогданикогда я тебя не увижу.
Захлёбывался жизнью, как будто видя призрак смерти: не то последняя уже в жизни оказывалась конкретней; захлёбывался жизнью, путая цвета – какие ж глаза? Синие? Голубые? – наслаивая жуткие ассоциации никогда, срываясь снова, оставаясь в полях совершенства в стихе.
Что действует в них, в стихах Рыжего?
Не объяснить…
Они интонационные, и интонация столь задушевна, как будто всеобщий брат словно растворяется в христианской любви, сколько б не пил, не дрался:
Мне дал Господь не розовое море,
не силы, чтоб с врагами поквитаться —
возможность плакать от чужого горя,
любя, чужому счастью улыбаться.
Редкая возможность, детская, счастливая…
…Словно созревая, срываясь с губ души, стихи поражали своего поэта прежде, чем начать гипнотизировать других.
Они гипнотизировали – его стихи.
Завораживали…
Вспыхивали драгоценной неведомой осенью, уже уходящей в смерть.
Пока, руки в брюки, проходил разболтанной походкой боксёра и алкоголика онтологическими дворами Свердловска, насвистывая, проходил, осознавая уже, что умер, сочиняя последний до бесконечности, красивый, щемящий, грустный стих…
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
