Памяти Фазиля Абдуловича Искандера

Мощное его, с горским колоритом, всечеловеческое раблезианство; жизнь, даже в трагических оттенках, даётся так, что брызжет соком спелости…

Быт всегда плотен, и гирлянды деталей – словно волшебное ожерелье на груди бытия.

«Бригадир Кязым» льётся пластикой повествования; операция на корове, или извлечение мёда из колоды улья, ночной разговор Кязыма с Тимуром, весь прошитый иглами метафизики бытия; каждый абзац будто скручен в смысловое гнездо жизненной прелести.

Искандер смаковал жизнь.

Его прозу можно смаковать – вином и яствами духа, хотя всё у него предельно плотно, материально, конкретно.

«Сандро из Чегема», сложенный в эпос новеллами; Сандро, словно проживший бесконечно жизней, плавная текучесть повествования, цветовое мерцание абхазских картин.

Тут смесь плутовского романа, этнографической сочности, бытописательства, философии бытия.

Чистой экзистенции духа.

Новелла растёт из новеллы, и, соединённые в ожерелья общности, вспыхивать будут в памяти суммами эпизодов, оставляя богатое послевкусие.

Огней много.

Персонажей много: неспешных, по-крестьянски понимающих жизнь, толкующих её с иронией – под пенное, вечно льющееся вино.

Сказочная земля, профили гор, нежная дымка.

Земля столь же сказочная, сколь сказово строится повествование Искандера: монументальное и домашнее, характеры выкругляются, обычаи берегутся, сага длится и длится, составом новелл въезжая в вечность.

На другом полюсе, но под тем же небом ткётся волшебно-поэтическая «Осень в Абхазии»:

Дай бог такой вам осени, друзья!
Початки кукурузные грызя,
Мы у огня сидим.
Ленивый дым,
Закручиваясь, лезет в дымоход,
И, глядя на огонь, колдует кот.

И колдующий кот – сам, как тайна мира.

Искандер разгадывал их своими образами: Сандро, Хабуг, Тали, Кязым…

Они уточняются постоянно, вспыхивают новыми чертами, они густеют жизнью, история в которой отдаётся гулко, всё растёт из неё.

В стихах работала мускульная мощь:

Буйволы по берегу крутому
Всем своим семейством толстокожим
В полдень потянулись к водоему,
Входят в воду, выбирают ложе.

Тяжелее броненосных глыб,
Черные, лоснясь до синевы, –
Над водою лишь рогов изгиб
Да сопение жующей головы.

Тяжелостопные буйволы…

Но – тяжесть бытия и его же лёгкость сочетались в произведениях Искандера органично.

Так и сияют – праздники и трагедии, запущенные им, карнавальная сочность бытия блистает, оттенённая трагизмом смерти, но бессмертие книг бросает лучевой свет на столькие поколения.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик