Памяти Эрнеста Миллера Хемингуэя 

Хемингуэй, целящийся из винтовки в баре в пепел сигареты друга.

Хемингуэй, распятый ударами шоковой терапии, отобравшей память и способность писать.

Молодой журналист, ночами вбирающий крепкий настой поэзии Джона Донна, хоть прозу американца сложно обвинить в избыточном интеллектуализме.

Жесткая, мускулистая, глагольная, поджарая, сухая проза, завораживающая поколения читателей.

Она сдержана.

Она начинена взрывными материалами изнутри.

Сейчас всё взорвётся, и трагедия станет ясна в своей основе: жуткая драма онтологически одинокого человеческого сердца.

Хемингуэй так ценил и любил жизнь, даже боль, кажется – с ногами, нафаршированными осколками, узнаешь ценность каждого мига.

Еда, сочная и смачная, бедность в Париже, богатство в Гаване, мадридские баррикады, африканская охота, писатель Гарри, умирающий на фоне снегов Килиманджаро…

Вечный огонь, вечное вращение сухой, как стрептоцид, поджарой, глагольной прозы.

Одиночество старика, вписанного в текст моря…

Писали в советское время: «Погиб при неосторожной чистке оружия», – мол, пуля в стволе оказалось.

Ещё бы – стоик мужества, отчаянный флибустьер прозы, и  застрелился.

Хемингуэй покончил с собой, никакой чистки не было, давно разъедаемый тотальной депрессией, которая прорывается во множестве рассказов, романов, добившийся прижизненной славы, которую получал мало кто из писателей, он не выдерживал уже неукротимости жизни: своей, в том числе; а в наличие того света никогда, очевидно, не верил.

Или не сильно верил.

…Он проходит Парижем – молодой, может быть, возвращаясь к себе от Гертруды Стайн, имеющей отличные от него представления о литературе; он возвращается в нищий свой (пока) дом, и огни Парижа, таинственные мерцания кабачков, ткутся в сознании, сплетаясь постепенно в один бесконечный праздник, который всегда с тобой…

Много Парижа, сквозной грусти, проходных дворов, бедности, чётких графических описаний.

В прозе Хемингуэя много графики, а если брать живопись – Тулуз-Лотрек мерцает жемчужно на заднем плане.

Хемингуэй коротких рассказов, таких, как в «Чужой стране»…

Уже ветераны Первой мировой лечатся в Италии: каждый поражён не столько в тело, сколько в душу, хотя «потерянному поколению» ещё предстоит родиться.

Тонкие рассказы, уводящие часто трагедию в подтекст.

Трагичны все.

Праздника на самом деле никакого: любая история, рассказанная до конца, завершается смертью, а что за ней – писатель не знает.

Как все мы – даже те, кто увлекается мистикой.

Хемингуэй не увлекался.

Он увлекался рыбалкой, охотой, Африкой, Испанией, корридой, женщинами, жизнью, и, хоть смерть постоянный персонаж его рассказов, она ему неинтересна рядом с жизненными громадами.

Френсиса Макомбера застрелит жена – как раз тогда, когда он обретает сталь мужества.

Писатель Гарри умрёт от гангрены: и «Снега Килиманджаро» никак не среагируют на эту смерть.

Много войн: казалось, он получает удовольствие от участия в них, какое нельзя показывать, демонстрируя только отрицание войны.

«Прощай, оружие!» сплетает войну и любовь, дороги мелькают – разъезженные дороги, раненых везут, кто-то умрёт вот-вот.

Много раз мог умереть, а убил самого себя.

Будет «За рекой, в тени деревьев» – венецианский роман молодой аристократки и старого полковника, которому жить осталось – на выстрел.

Сердце его как осенний листок.

Но каналы остаются каналами, как резные сундуки палаццо с осыпающейся штукатуркой, обнажающейся кирпичной кладкой, с гондолами, величаво рассекающими зеленоватую воду…

Красиво.

Трагично.

В трагедии сконцентрировано столько красоты.

Хемингуэй проходит парижскими улицами, возвращаясь к жене и сынишке: уже прошедший Первую мировую, многое прошедший, журналистикой зарабатывающий, уверенный ли в оглушительном успехе?

Какой завершится вот так.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик