Ко дню рождения Николая Васильевича Гоголя
Соприкоснувшись с «Гоголином», сложно остаться другим; первого апреля во времена Гоголя вряд ли ассоциировалось с днём смеха; так же как Гоголь, окажись он в наших временах, проассоциировал бы жизнь со справедливой едва ли…
Чичиков пересел из брички… марку машины назовите сами: великолепный шармёр, разработавший ловкую аферу, осуществил её, наконец-то, заработав уйму денег, как и мечтал.
Ад будет повсеместен: русский ад, планировавшийся первым томом «Мёртвых душ», продолжается разнообразно; русский рай, вылившийся в «Выбранные места из переписки с друзьями», не вызрел… Религиозность Гоголя — вибрирующая, призывная, он так хотел идти монашеской стезёй, не мысля другой, приводящей к цели религиозности. Если у неё есть цель.
Есть ли подобная у Хлестакова, не способного сосредоточиться ни на чём: даже ворон бы не посчитал, коли б вознамерился, бросил бы… Фитюлька, носимая ветром случайности: хлопается о монументальный живот Городничего, однако, не расшибёшь — фитюлька-то — от веков, сколько таких Хлестаковых вокруг. В смутные времена могут преуспевать, выбиваться в начальники, коловращаясь в верхах, набирать вес, чуть ли меняясь местами с Городничим. …страшный старик, выйдя из «Портрета», докажет, что золото губит талант. А его отсутствие? В мире, где гонорары не платят, можно ли выжить писателю? Старик, потерявший увесистый свёрток червонцев, не ответит…
Гоголь в Италии…
Солнце её — волшебно: словно плавит небо, и, природно-алхимически совмещённое, изливается в души, преобразуя их. Песня уличная слышна. Гроздья винограда туго переливаются на солнце. Зачем ещё литература? В траттории Гоголь с аппетитом поедает гору макарон, засыпанных тёртым сыром. Гоголь, придумавший гугль: а то кто же? Могучий Тарас, не боящийся смерти, убеждённо-знающий — есть вещи пострашнее её, не говоря про боль, — она-то совсем привычна; Тарас, верящий, что неправославных можно убивать, — не ведает заповедей…
Бричка… Ах, да, Чичиков же пересел в лимузин. Собакевич? Он теперь директор банка: и банк не покачнётся, стоит не шелохнется, что ему онтологический ветер, вечно продувающий реальность. Ноздрёв? Играет, как ему положено, брешет, в журналисты подался, может быть? Кто сегодня будет сострадать Акакию Акакиевичу, не говоря — поможет?.. Зачем вы меня обижаете! — вибрирует безответно, и сыплют опять ему бумажки на голову: снег пошёл.
Много Акакиев, всегда много, и не меняет литература людей, сколько бы сострадания не вливала в души русские. Не оттого ли Гоголь хотел, двинувшись по церковной стезе, идти в монастырь? Роскошь его языка: хлёстко-своеобычного, словцо ко словцу, множественность колорита. Воздух летний течёт, пронизанный солнцем. Скрипы зимы разносятся синевато. Днепр течёт — вечной своей глубокой, тотальной неподвижностью… Современность, отразившаяся в Гоголе. Гоголь, ускользнувший от скверны в запредельную чистоту, жаль, формулу «гоголина» не вывести, и тайну, глобальную тайну Гоголя — не расшифровать.
Разные реки, разным наполненные, вечно текущие; сила воды, некогда давшая реальность и силу жизни, превращается в энергию информационного потока, смывающего всех, вбирающего всё…
Чудно мерцают «Вечера на хуторе близ Диканьки»: вспыхивают звёзды фантазий, и даже нечисть одомашнена, как будто, хотя и страшна – в той мере, в которой всякий способен соприкасаться с тёмными сторонами своей души…
Чуден Днепр, как известно – при летней ли ночи, при свете ли дня, когда повороты его на солнце вспыхивают литою церковной парчою…
Гугл-Гоголь…
Сила ощущения: Гоголь, запускающий птицу фантазии: великолепие полёта оной, прерываемое необходимостью добычи: то есть выклевать, выбирать из реки необходимое: информацию…
Из бесконечно текущих рек информационного потока необходимо выбрать главное – то, из чего получится сложить образный строй грядущей книги…
Метафизические толчки или подсказка рождает поэму?
Речённое Пушкиным было как будто просто: ну, перепутали с важным чиновником фитюльку, ну, придумал некто скупать души, дабы заработать капиталец…
Посеянное в душу Гоголя дало немыслимые всходы: даже люди, прочитавшие за жизнь 10-15 книг, будут относиться к «Мёртвым душам» с тёплом…
Гугль даст бессчётно ссылок, и, лукавая улыбка Николая Васильича свидетельствует о знание грядущего: поисковой системы, которая уровняет живых и вдвинутых в реальность на правах живых фантастических людей – давно ставших участниками нашей яви…
На кого больше похож ваш сосед – на Манилова, или Собакевича?
А вы сами?
Ведь в каждом сокрыт огромный спектр метафизических цветов: от остро негативной, пергаментной скукоженности Плюшкина до неистового завирального размаха Ноздрёва…
Только Муразовы не встречаются: потому и не состоялась вторая часть, не вышло, не выписалось Чистилище; а рай, лёгший суммою рассуждений-ощущений в «Выбранные места из переписки с друзьями», оказался столь же мистическим, что и у Данте, поэма которого бралась за образец.
…В римском трактире некто подсказывает Чичикову идею: как разбогатеть; и кьянти мерцает в стаканах, и бродячие музыканты поют на улице: так начинается булгаковская инсценировка Мёртвых душ, хотя и утверждал мастер, что инсценировка сия невозможна.
Всё возможно, если дело иметь с Гоголем…
Будьте осторожны с таинственными портретами: они имеют тенденцию ночью оживать: будьте с ними также осторожны, как с деньгами, имеющими свойство затягивать, выхолащивая душу.
Портреты современности перекликаются с образами Гоголя: только Чичиков в наши времена не воспринимается подлецом: ну хочет человек разбогатеть: так в современности покруче аферы заворачивают, не считаясь ни с кем: только бы себе, только бы своё…
К тому же Чичиков – щёголь, чичик, шармёр, и приятной округлости…
Иное Петух: Пётр Петрович – единственный, пожалуй, персонаж из того, что сохранилось от второй части, кто полноценно не уступает галерее первой: какова метафизика еды!
Даже не еды – а обжорства: упоённого, раблезианского, фантасмагорического…
Феноменальный Иван Андреевич Крылов был бы счастлив заехать в имение Петра Петровича: неизвестно, стал бы читать тому басни, но должное обеду из бессчётного количества блюд отдал бы…
Гугль мерцает; Гоголь, как будто подаривший ему название, улыбается…
Впрочем, во дворике дома, где завершилась земная линия классика, памятник скорбен, что вполне подходит Гоголю периода «Выбранных мест…»…
…Скорбь сочится: тяжёлая, неизбывно, вечно, ведь известно, как грустно жить на свете, будь вы господами, или не очень, пользуйся гуглем, или нет; ведь известно, что сколь бы мощно ни мчалась тройка, цель всё так же далека, и сформулировать её – глобальную – трудно, не говоря уж прийти.
Остаётся лукавая улыбка великолепного, таинственного Гоголя, щедро поделившегося с грядущим: в том числе и фамилией, заблиставшей в название не представимой тогда поисковой системы.
…Какие кошмары томили его, раздирая душу, жаждущую православия, духовной стези, византийского мёда?
…Смерть всё время рядом: в книгах Гоголя она часто обретает… даже и комический излом: так, умерший прокурор словно и умер для того, чтобы точно обнаружилась, что у него была душа – правда по скромности своей никогда её не показывал.
Пульхерия Ивановна чётко говорит о своей смерти, словно увидела её рядом, знала точно срок, и об одном сожалела, как же оставить дитя свой большое – вечно кушающего Афанасия Ивановича…
Они – эта пара, согретая таким примитивным вариантом любви – вовсе не объект сатиры: домашнее тепло, домовитость, исходящие от них, свидетельствуют просто о жизни: какая уж есть…
Сатира двух помещиков, поссорившихся из-за гусака, оборачивается сожалеющей интонацией: основное чувство, которое приходится постоянно испытывать на этом свете, декларируется даже и устало.
…Лучше Италия, Аннунциата, роскошь изломистых улиц, каменные города, небо, выкипающее в золоте солнца.
Вино, которое для Италии естественнее воды.
Бесконечные макароны с многообразием наполнителей.
Лучше Италия, но умирать придётся в России…
Монументально, и вместе, дрожа избытком тела, как студень, или желе, выкатывается на сцену городничий: каких пройдох проводил!
И на другом полюсе, приближаясь, вибрирует фитюлька – Хлестаков, принятый за важную персону, морок какой-то нашёл.
Самородные фразы Гоголя!
Хлёсткий, кипящий, предельно выразительный, манкирующий правилами грамотности (очень часто) язык.
Узнающий с нескольких строк, с пары абзацев.
Вы знаете, если неоднократно перечитывать «Мёртвые души» они своеобразно теряют свою мертвенность…
Подлец ли Чичиков?
Уж не говоря, что в наше время был бы героем, но…просто хочет жить в достатке, разбогатеть, куда уж более человеческое желание…
Что плохого в Собакевиче?
Крепкий такой хозяин.
На медведя похож: всё ради питания.
Плюшкин?
Но он просто болен.
Коробочка?
Банально глупа, мало ли таких.
Что в тугой этой людской грозди плохого?
Тем не менее – они мёртвые, они суммарно – ад, ибо стремления высшие, присутствие в сознание отблесков синеватой небесной вертикали отсутствуют напрочь.
Поэтому – мёртвые.
…А какой живой: уютный такой, пухленький Иван Шпонька…
И как дивно хрустит снег вечерами на хуторе близ Диканьки – особенно под Рождество, да и чёрт не такой уж страшный.
Гоголю являвшийся страшен был – Мережковский многое выводил из таких прорывов сознания.
Гигант Гоголь производит человеческую козявку Акакия Акакиевича: именно для того и производит, чтобы увеличить меру сострадания в мире, Гоголь ведь верил, что книгами можно изменить мир.
Потом изверился.
Хотел идти по монашеской стезе, но его не пустили.
…Поэтому пришлось (пока Нос продолжает, дурача умных и глупых, разгуливать по миру) идти сразу по небесной…
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
