Напряжённый автопортрет: остро-бледные пальцы, забирающиеся в глазницы… Данник мысли: лоб собран тугими морщинами, и губы, сжатые сурово, не должны разомкнуться, после мысль не получит завершение. Живопись Александра Зиновьева – отчасти продолжение его неустанной мысли, жизни ею, подчинённости определённой энергии оной.

Бледноваты тона, словно мерцает сталь мужества: нечто стоическое прочитывается – за пределом обозначенного.

Есть страшные картины: жуть потустороннего: то, что понравилось бы другому оригинальному мыслителю – Юрию Мамлееву.

Лошадь-череп, заглядывающая в окно, штору отодвигающая тень…

Человек часто превращается в оную?

Возможно, и так…

Много характерных автопортретов: словно живописанных сгустком мысли; а то – орава крысоподобных существ, атакующих расколотое лицо: и всё дано на фоне безнадёжной стены.

От иных художественных работ Зиновьева веет безнадёжностью.

Безнадёжностью, причудливо соединённой с преодолением оной; непременным преодолением – иначе не стоит садиться за жизненные шахматы.

Сюрреализм, совмещённый с реализмом, иногда – радуга радости; порой – сложная комбинация ощущений и мысли.

В любом случае – живопись, предложенная Александром Зиновьевым, блестяще характеризует его многогранность, являясь чудесным дополнением к обширному интеллектуальному наследию.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик