Феноменальное изящество…
Он говорил порой Стефану Малларме: Малларме, адепт словесной красоты, грации, тонкости, слушал и отвечал, отвечал и слушал, мерно растворяясь в будущем эссе Поля Валери, видевшего «Морское кладбище» так, что корни его, как шифры взлёта, уносили читателя в слоисто-прозрачно-золотистый воздух необыкновенности.
Нет!…Устоять! Своё продолжить время!
Сбрось, плоть моя, задумчивости бремя!
Пей, грудь, новорождённые ветра!
Ты освежи мой разум воспаленный,
Верни мне душу, властелин солёный!
Вперед, в волну, мне снова жить пора!
Да! Море, бред твой истинно неистов!
Из шкуры барса балахон пятнистый,
Весь в ярких бликах солнца, как в огне.
Ты — гидра, захмелев от вод лазурных,
кусаешь хвост свой искристый, ажурный,
в смятении подобном тишине.
(пер. Б. Дубина)
Печали нет – одна густота словесных порывов, тщательно отредактированных даром и мастерством.
Властелин вод внимательно выслушает пространное послание Валери, и, исполнив его просьбу вернуть душу, позволит творить шаровые бездны стихов.
Символисты сильно влияли.
Башня из слоновой кости не сокрушится экзистенциальным ветром и не подлежит эсхатологическому сносу.
Мысли Валери изысканны: в мире эстета, где жил, отъединившись от мусора времени и сиюминутности, нет иных.
Изысканны и стихи: иначе мысль, сколь бы сложна ни была, теряет оттенки.
На пряху сонную лавины плавных звуков
Обрушил старый сад из растворенных окон,
Кружится колесо, певунью убаюкав.
Пьяна от синевы и вьющихся волокон,
На жесткий стул она откинулась устало,
Из пальцев выпустив пуховый, теплый локон.
(пер. Р. Дубовкина)
Пьянят стихи, как – по противоположности – пьянит аромат теплицы, где вызревают тугие помидоры и объёмные огурцы; пьянят по-разному, давая ассоциативный свет: что-то вроде жемчужного, из Вермеера…
Однако, и конкретика велика, ведь жёсткий стул, внедрённый необходимостью в строки, ощущается так, что можно сесть на него.
Орфей, конечно: перекликаясь с вечным певцом, Валери как будто сотрудничает с ним (не об этом ли говорил Стефану Малларме?):
Под сенью миртовой, наедине с Орфеем,
Слагаю мысленно эклоги… Сноп огней
Затмил амфитеатр, где царственным трофеем
Лежит плешивая гора, но вот над ней
Запел Орфей, и гром катящихся камней
Испугом поразил всевластное светило,
Сметая жалобы ослепшие теней:
«Ты стены капища огнем раззолотило!»
(пер. Р. Дубовника)
Сонет, разумеется, своим гранёным сердцем подходил Валери идеально.
Изящество вьётся – тонкими золотящимися нитями.
Оно вьётся, протягиваясь в такую родную вечность, которая не может не быть предельно эстетизирована: раз столь через призмы красоты воспринимал поэт данность, делясь со всеми предельной правдой своих стихов.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
