Он – отчасти символ музыки, исполнительского искусства, феноменальных возможностей фортепиано; но он же – и символ благородного поведения в искусстве, определённого аристократизма.

Воплощённой высоты.

Никакой суеты.

Никаких скандалов, равно тусовочности…

Волшебно сияло лицо Рихтера, когда он играл: оно  словно парило над бездной материальности, свидетельствуя о том, что высота  рядом с нами: она возможна, её не так сложно ощутить, соприкасаясь с музыкальными сокровищами.

Техника ювелирна: и сочеталась она с глубинами, раскрытыми ему музыкальной правдой.

Пианистом же был отец Рихтера, преподаватель Одесской консерватории, где и начинал учиться Рихтер игре и композиции.

…Отец же оказал огромное влияние на Рихтера — слушая его постоянно, он словно получил ключи доступа к мастерству; и обошёлся без стандартной программы: не играл ни гамм, ни этюдов.

Словно концертируя, сразу же был законченным мастером, со своими полями интерпретаций, с огнём собственного истолкования музыкальных шедевров.

После войны, победив на Третьем Всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей получил широчайшую известность: уже не тускневшую до конца; может быть, ещё ярче разгорающуюся после ухода.

Диапазон его репертуара был чрезвычайным: от музыки барокко, витых и затейливо усложнённых произведений до большинства значимых композиторов двадцатого века, где уже другая сложность, иные изломы, но и гармония; порой Рихтер исполнял произведения целыми циклами, как, например «Хорошо темперированный клавир»…

…Вьются голоса произведений Баха: они сплетаются тонко, суммой поднимаясь в пределы, о которых человек не ведает ничего, и  из которых черпаются они, запредельные.

Совершенно особенно расцветал Шопен: тонкий и точный, ювелирно изломанный и глобально-гармоничный, так своеобразно передаваемый Рихтером.

Шуберт, задумчивый и нежный, серебрясь, как ручей, раскатываясь волнами разной звукописи, чарует, и необычен Гайдн: взмывающий пышно-пенно в запредельность.

Чувство времени… совершенно необычное ощущение складывалось от прослушивания Рихтера: будто понимает сущность его, и, разгадав определённые коды, делится имя.

Чувство стиля… Каждый композитор раскрывался ему характернейшим, и, казалось, обретал новое звучание…

Жемчуг небесный сиял.

Золото метафизического свойства раскрывалось.

Оно ярче делается – сколько бы лет ни прошло: и сияют по-прежнему интерпретации великолепного Рихтера.

 Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик