Фра Филиппо Липпи, писавший Мадонн на коленях, обучает Боттичелли начаткам мастерства, как оно понималось тогда; ибо каноны прекрасного Сандро будет создавать сам, исходя из раздумий, возможно мучительных, и ощущении, часто столь тонких, что зафиксировать их стопроцентно едва ли удастся.
Женственность красоты естественна, но у Боттичелли она особая: словно просвечивающая, алхимически смешивающая земное с неземным…
«Мадонна Евхаристии» сияет кроткой задумчивостью и кажется чрезвычайно современной, учитывая ракурс, с которого изображён младенец – столь живой…
Но Мадонна здесь лучится…словно светом мучительного знания: грядущее, ожидающее сына, слишком тяжело.
Интроверт с тонкой и странной душою, Боттичелли нервозность свою врачевал прекрасным, понятым мистически: таким представлено Рождество, делящее мир на доли, на сегменты – воздушный круговорот духов, действо на крыше, и конкретика под нею, также пронизанная мистическими токами.
Нагая Венера целомудренна: давая сгусток прекрасного, она не будит чувственных волнений; и раковина, в которой богиня подносится миру, словно из небесных материалов: христианского окраса.
Тела удлинены: готика звучит…
Всё прорастает в космос, вечно сокрытый тайной, всегда питающий творения высот.
Певучая музыкальность линий завораживает плавностью, даже если речь о жёстко исполненном портрете: Джулиано Медичи…
Погружённый в себя, как сам Боттичелли, созерцающий внутреннее ради рождения грядущей картины.
«Весна» прозрачна.
«Весна», собственно, вариант Венеры, вмещённой в другое пространство.
Симонетта Веспуччи! Златятся волшебные локоны, в профиль изображённая – не есть ли таинственная модель Весны и Венеры?
Горизонты сходства очевидны.
Важен ли сюжет?
Люди?
Боттичелли озвучивал идеи кружка неоплатоников при дворе Лоренцо Великолепного: для него картина – вариант философского высказывания, когда не трактата, суммы знаний о мире.
Сумма сумм.
Пластика его живописных симфоний призвана воплотить идеальную любовь, лишённую земной чувственности.
Линии удлиняются, переходя в вечность, начинающуюся где-то рядом.
Крушение Савонаролы поразило его.
Шторма, бившие в сердце, слишком серьёзны.
Боттичелли мог бы буквально умереть с голоду, хотя познал изрядный успех, но о художнике вспомнили.
…Смиренная могила его в ногах Симонетты Веспуччи – возлюбленной, так тонко и нежно вглядывающейся в пространство…
Пока золотые волосы её перебирает онтологический ветер вечности.
БОЖЕСТВЕННАЯ СИМОНЕТТА
Симонетта, в ногах которой похоронен Боттичелли; Симонетта Веспуччи, чья прозрачная красота, пронизанная лучезарной вечностью, озарила столько творений…
Ренессанс, рассмотренный через Симонетту Веспуччи; Несравненная, взирающая с картин в пределы, недоступные физическому зрению…
Словно осиянная платоновским идеалом, проступающая в «Рождении Венеры» и в «Весне», лицом своим перерастающая в лик.
Заворожённо глядя на портреты, исполненные Боттичелли, понимаешь – чувственное желание отменено.
Заменено новой мерой любви.
Симонетта, венчающаяся в шестнадцать лет с Марко Веспуччи, родственником того самого Америго, которому предстоят океаны…
Дож, генуэзская знать, драгоценное струение одежд – всё плотское, избыточно-материальное; и – Симонетта, не представляющая на каких картинах и в каких образах ей предстоит проявиться…
Интересно бы звучало кино о ней: кино, отправленное в семидесятые годы ХХ, где Симонетту исполнила б Доминик Санда: таинственная и лёгкая, код женственности собой таящая, и бесконечная в излучениях нежности…
У неё была биография – у Симонетты Веспуччи, но любая показалась бы слишком условной в сравнении с живописными перлами, на которых запечатлённая она словно разворачивает повесть о прорастании сквозь Венеру Мадонны…
Или повесть взгляда: естественного, но и настолько обращённого в себя, что тайну вИдения не расшифровать…
Из картины в картину повторяет Сандро, используя мистические зеркала, портреты Симонетты.
Молодая женщина в мифологическом образе…
Тяжело текут ржаные, золотые, волокнистые, туго переплетающиеся волосы; точёный профиль живой слоновой кости переливается тайной мечтательностью нервно-изломанного Боттичелли, спокойствием дышит лицо, излучая в мир неведомое.
Неведомое, не подлежащее математическому исчислению, завораживающее пять веков спустя.
Это для Воланда – тыща лет феноменально короткий срок, а для человека?
Но Боттичелли едва ли впустил бы Воланда в сердце своё.
…Иная Симонетта у Пьеро де Козимо: змея, чернея, тая укус, обвивает шею европейской Клеопатры.
Клеопатры Ренессанса…
…Здесь через портрет не просвечивают иные слои реальности, как у Боттичелли; здесь больше плоти…
Симонетта Боттичелли одухотворена платонизмом, которым заражён был и сам маэстро, стремясь представить чувственную бесчувственность…
…Гирландайо?
Вероккьо?
В музыке итальянских имён отражается солнце духа…
То, что они живописали её, или, в случае Вероккьо, изображали Симонетту в мраморе, остаётся под вопросом.
Боттичелли множил её образы: Венера и спящий Марс, сила которого, огнь войны, убрана в сон, в матовые оттенки, словно исходящие от картины…
Симонетта всегда спокойна: страсть, перекручивающую её, невозможно вообразить.
Горе не способно было размолоть её душевный состав, отличавшийся литой, золотой цельностью.
Метафизическое злато италийского неба, плавно льющееся на тех, кому повезло родиться в месте вести.
…Симонетта умерла от чахотки в 23 года.
Чёрная паутина паскудной, непобедимой болезни, которая будет побеждена во времена, каких Симонетта не могла представить…
Так банально.
Так невозможно.
Нарушение правил красоты, умноженной философией; красоты, сходящейся гранями с метафизикой, объясняющей сущность бытования людского: в прорастании к божественному, к чувственному бесчувствию, к выходу из платоновской пещеры, к речам Пико делла Мирандолы, открывающим микрокосм человека, в каком отражается макрокосм.
И Симонетта, отразившаяся во всём движении Ренессанса: величественная и спокойная, завораживающая и современная, являющая тот тип возвышенной красоты, до понимания которого ещё надо дорасти.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
