Космос мастерства, словно влитый в немыслимый океан, колышущийся над нами: космос, зажигающийся огнями имён, таких, что вечность становится логичнее конкретики жизни, в которую впаяно большинство; гудящий колокол Вознесенского:

Вам,
Микеланджело,
Барма, Дант!
Вас молниею заживо
Испепелял талант.

Витражи поэта собирались из различных стёкол, и, суммарно вспыхивая поражали особостью говоримого, собственною мерой мер:

Я – Гойя!

Глазницы воронок мне выклевал ворон,

слетая на поле нагое.

Я – Горе.

Я – голос

Войны, городов головни

на снегу сорок первого года.

Стих ревел и рвался, неистов, как будто поражённый собственной образностью…

Стих, собиравший в себе горе и силу, отвержение страха и преодоление тьмы, столь густой, вечно гораздой наползать, захватывая действительность душ.

Вознесенский был ироничен, когда реальность проявляемых стихотворений требовала того:

Живёт у нас сосед Букашкин,

в кальсонах цвета промокашки.

Но, как воздушные шары,

над ним горят Антимиры!

И в них магический, как демон,

Вселенной правит, возлежит

Антибукашкин, академик

и щупает Лоллобриджид.

Антимиры, антрацитово переливаясь, вслушивались в созвучия, касавшиеся их, и словно забавлялись фантазиями поэта.

…Почти всегда использовавшего неповторимые рифмы: яркие, как новогодние гирлянды, вспыхивающие необычностью; глаголы сцеплялись с существительными невидимыми щупальцами, и получалось…

Здорово.

Странно.

Поэт словно стремился прочистить читательский слух, не говоря  о слушательском…

Стих Вознесенского рассчитан на прочтение, на эстраду, на полную аудиторию крупного зала…

Стих, звонко разносившийся в стране, любившей поэзию, в стране, которой больше нет…

Поэт исполнял гимн русской интеллигенции, противостоящей некогда косности мещанского духа, онтологической обывательщине, пустоте праздного вещизма-едизма:

Есть русская интеллигенция.

Вы думали – нет? Есть.

Не масса индифферентная,

а совесть страны и честь.

Есть в Рихтере и Аверинцеве

земских врачей черты –

постольку интеллигенция,

постольку они честны.

В А. Вознесенском было бесконечное стремление к высоте, к преодолению слишком земного, затягивающе-беспростветного, куда там болото…

Порой – он словно пел свои стихи: казалось – сейчас улетит на немыслимую, многоцветную планету, живущую поэзией и любовью, и читателей-слушателей возьмёт, потянет за собой.

И он любил жизнь: плазма этой любви плескалась в строках, туго переливаясь, как волшебный раствор в алхимических сосудах:

Вечером, ночью, днём и с утра

благодарю, что не умер вчера.

Пулей противника сбита свеча.

Благодарю за священность обряда.

Враг по плечу – долгожданнее брата,

благодарю, что не умер вчера.

Он и не умер, вероятно: взлетел-таки, несомый птицами своих стихов, оставив их земные воплощения; взлетел – ради неповторимости небесных созвучий.

 Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик