Сын погиб.
Словно перешёл в обнажённую болью поэму П. Антокольского, всю вибрирующую кратким прошлым счастьем и тотальным горем.
Сын погиб.
Он был.
…Рвутся нежно-скорбные ритмы отца:
– Вова! Я не опоздал? Ты слышишь?
Мы сегодня рядом встанем в строй.
Почему ты писем нам не пишешь,
Ни отцу, ни матери с сестрой?
Вова! Ты рукой не в силах двинуть,
Слёз не в силах с личика смахнуть,
Голову не в силах запрокинуть,
Глубже всеми лёгкими вздохнуть.
Почему в глазах твоих навеки
Только синий, синий, синий цвет?
Или сквозь обугленные веки
Не пробьётся никакой рассвет?
Ничего не изменить, колесо войны слишком железное, чтобы считалось с людскими чувствами.
Ничего не изменить, только отправить в мир мощную, скорбную, трагизмом и горем, воспоминаниями и свершившимся пропитанную поэму:
Мой сын погиб. Он был хорошим сыном,
Красивым, добрым, умным, смельчаком.
Сейчас метель гуляет по лощинам,
Вдоль выбоин, где он упал ничком.
Метёт метель, и в рог охрипший дует,
И в дымоходах воет, и вопит
В развалинах.
А мне она диктует
Счета смертей, счета людских обид.
И сейчас – десятилетия спустя бьёт она в бубен человеческого сердца, растекается болью в сознании…
…Антокольский, творя свой поэтический космос, вбирал многое в него, впускал, перетолковывал по-своему: всегда стихом ювелирной выделки, с тонко работающим механизмом звука, с метафизическим осмыслением пути своего, места в недрах бытия:
Я не песню пропел, не балладу сложил,
Отыскал я прямую дорогу,
Но желанной награды я не заслужил
И не заворожил недотрогу.
Время шло. Зазнобила седая зима.
Зачастили короткие встречи.
И она меня часто сводила с ума,
Но о будущем не было речи.
Балладный лад всегда настраивает на некоторую суровость.
Вот «Бальзак», разворачивающийся тотальной мощью, огнём вещей, неведомостью будущих банкротств, всей бушующей плазмой яви:
Долой подробности! Он стукнул по странице
Тяжёлым кулаком. За ним ещё сквозит
Беспутное дитя Парижа. Он стремится
Нe думать, есть, гулять. Как мерзок реквизит
Чердачной нищеты… Долой!
Но, как ни ставь их,
Все вещи кажутся пучинами банкротств,
Провалами карьер, дознаньем очных ставок.
Все вещи движутся и, пущенные в рост,
Одушевляются, свистят крылами гарпий.
Сверкают, хлещут и блещут слова: густо-плотяные, сочные, смачные.
Язык Антокольского кипит и играет множественностью огней.
Завораживает своей спелой мощью.
Вот онтологический опыт – нет чужого на свете:
В долгой жизни своей,
Без оглядки на пройденный путь,
Я ищу сыновей,
Не своих, всё равно – чьих-нибудь.
Поэт прорастает в мудрость, предлагая читателю последовать за ним, и космос каждого поэтического откровения отзывается в чуткой душе.
Неожиданность сравнений, сопоставлений, словно ищет новую схожесть между феноменами бытия:
В моей комнате, краской и лаком блестя,
Школьный глобус гостит, как чужое дитя.
Материалом служащая жизнь сама одаривает различными материалами: и мрамор истории подходит, и бронза человеческих чувств, и растительное сияние мира, всё, всё, красок много у Антокольского, и, великолепно смешивая их, открывает он своё, неповторимое, вновь и вновь.
И «Сын» будто жив…
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
