Памяти Генрика Юхана Ибсена 

Он любил гордецов…

Отверженность их, замкнутость в капсуле собственной самости, влекла невероятным напором страсти.

«Бранд», «Гедда Габлер»…

И – контрастом – кукольная Нора, чья норка будет разрушена…

Нора-мышка – тебя вытащат на свет, и он окажется настолько продут онтологическим ветром, что жить станет невозможно.

Сольнес вывел максимальную формулу отчаяния: «Наиболее сильный тот, кто наиболее одинок».

В Библии говорится – горе одинокому.

В пьесах Ибсена гудит ветхозаветная мощь, двойственно истолковываемые персонажи завораживают: что привлекательного в Бранде?

Максимализм его разобьётся о скалы фьордов – метафизического порядка, высокие его взгляды, а на них наслаиваются суждения, несправедливые и жестокие.

Бог Ветхого завета – и любовью не согрета душа.

Мир не спасти, тогда… хоть одну душу?

Но Бранд же никого не спасёт, и к матери, узнав, что она не захотела неправедное состояние потратить на благотворительность, не придёт.

И разум помутится.

А привлекает: стойкий, как скала, способный противодействовать низко-бытовому…

Бытового будет много: детального, домашнего, уютно-обставленного, что разлетится, разломается, перейдёт в метафизическое гудение ненужности оного, бытового.

Много бытового, не меньше сказочного, волшебного: вращается «Пер Гюнт», звучит завораживающий танец Анитры, тролли горазды на злодейства.

Смысл герою будет дарован через Сольвейг, чья песенка легка, а любовь глубока; смысл себя раскроется в любви: всё так просто, всё невероятно усложнено…

Шары псевдосмыслов катятся по дороге к истинному, тролли ложных желаний каверзны и коварны, да и вообще…

Быт ведь разорят.

Сольнеса отвергнут.

Хотя вообще смыслов в пьесах Ибсена заложено сотни… и Сольнес, разрываясь в себе, строит прекрасные здания, не в силах построить собственную семью; а сюжет с башенным шпилем и вовсе отдаёт Вавилонской башней…

Гедда покончит собой, будучи беременной.

Гедда – гордячка, отец во всём пример, но он – мужчина.

Ей же невыносимо любое прикосновение к её душе.

Ей бы родиться в другом обличии…

У Ибсена не двойственность даже, амбивалентность людская, а… распятерённость людей: никак не собрать целостность.

Между прочим, сверхчеловек Ницше о том же: об обретении целостности себя, что в современном мире оказывается невозможным.

И нашем, и их: Ибсена, Ницше…

Много сказочного, много исторического, и герои исторических пьес Ибсена монументальны, идеалистичны, или показаны с той мерой злодейства, когда излом зла в человеке кажется уж слишком острым.

Сгущено всё.

Патока начала «Кукольного дома»…

Последующая трагедия.

…Сложность иллюзии и истины исследуется в «Дикой утке» через семью, её историю, где тайны опасны.

Они чреваты, и зря Грегерс Верле, сущностный идеалист, настаивает на раскрытии их – последствия будут ужасными.

Идеальные начала нереальны – от них придётся отступать под напором житейских обстоятельств.

А Освальда уже ничего не спасёт: «Привидения» собираются вокруг, хоть мать и даст руку, да поздно.

Разложение мозга – название собственной болезни будет напоминать Освальду нечто приятное, как бархат…

Ассоциации сложны.

Освободить человека от привидений? Поскольку лживое былое приводит к изломанному настоящему?

А нельзя…

Ничего нельзя – остаётся свидетельствовать.

Ибсен и свидетельствовал о сакральной сложности жизни, с блеском созидая суммы характеров, которые сколько ни истолковывай, до конца не исчерпать, показывая вечные ситуации, пусть на знакомом ему антураже, и поднимая колонны такого искусства, с которым рядом мало что можно поставить…

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик