Будто все сны, изъятые из световых ущелий и земных страхов, воплотит, фиолетово и рдяно насыщая язык необычностью эпитетов и возросших метафор; будто мозаичные скалы посещал, и, лицезря небесные круговращения, черпал из ангельских откровений слова; а одного – «Слова» – удержать не смог.

Набоков…

А Платонов, словно разымая действительность на части и исследуя её – языком твёрдым, как древесина, нет, твёрже металла, что идёт на создание его любимых машин-организмов, – соберёт её заново, в чём-то союзный с Филоновым, чья живопись исследует атомарное строение мира с эстетической точки зрения.

Набоков боится смерти: вибрирует страхом, ему ненавистна даже тень мысли о собственном прахе; герои Платонова смерть воспринимают воссоединением со всеобщим веществом – что особенно сказывается в феноменальных военных рассказах из «Одухотворённых людей».

У Платонова человек может стремиться к смерти, как к переезду в другую губернию: как персонаж, связавший руки, чтобы не поплыть, и прыгнувший в воду.

Смерти, оптом идущие на войне, в «Одухотворённых людях», не отъединяясь от этой одухотворённости, рассматриваются долями всеобщности.

Философия Платонова – от космизма Фёдорова и Циолковского; метафизика Набокова – от суммарной эстетики серебряного века, европейских поисков, игры, собственных фантазий, удивлявших, верно, его самого.

Чёрт у него не страшен: он – мадам Отт, стареющая, но ещё привлекательная дама, которой надобно поскорее выбраться из нынешнего воплощения, а то, что предложенный ею мечтательному, робкому молодому человеку гарем не состоится – есть вариант улыбки потустороннего.

Улица Гофмана.

Ночь.

Красные пузыри фар.

Платонов не рассматривал ракурсы людской сексуальности, точно убирая это человеческое свойство из контекста жизни.

Он видел машины, как существа, предстоящие одухотворению, у него любовь поднимается тяжёлыми ступенями незримой лестницы к небесам всеобщности.

Лестница Иакова?

Религиозность не значится – ни за тем, ни за другим.

Вера?

Да.

Она синеватыми языками огня ощущается за многими перлами Набокова, а у Платонова она космическая, всех пронизывающая в соединении сложными лучами.

Язык Платонова твёрд: за ним – мыслящие камни других планет, и серьёзные материалы оного мира.

Язык Набокова текуч, протеичен, много игры, но осуществляется она с такой виртуозностью, что никогда не предположить, как повернёт фраза.

И любовь, любовь к людям согревает любые их словесные конструкции; сколько по рассказам Набокова пригоршней её рассыпано, ко всем: к матери ли, ещё не знающей о смерти сына, к лешему, вынужденному эмигрировать из советской России, к несчастному «корольку» –фальшивомонетчику Романтовскому.

У Платонова любовь трудна, она пропитана преодолением голода (сколько у него о пище), преодолением низового: тут герметическая алхимия, где небо души есть любовь и творчество, а низины – страхи и страсти.

Ничего общего.

И – сколько его, золотого.

       Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик