Ко дню рождения Иосифа Александровича Бродского
Чёрные чары чудовищной, индивидуальной власти, гипнотизирующей само людское пространство, и завораживающей носителя оной, характеризует через деталь, отдельность её, вместе – включённость каждой в мировой простор:
Он здесь бывал: еще не в галифе —
в пальто из драпа; сдержанный, сутулый.
Арестом завсегдатаев кафе
покончив позже с мировой культурой,
он этим как бы отомстил (не им,
но Времени) за бедность, униженья,
за скверный кофе, скуку и сраженья
в двадцать одно, проигранные им.
Спокойный финальный раскат стихотворения, отдающего греческой трагедией, завораживает именно этой стёртостью всего, невозможностью воскресения:
Он пьет свой кофе — лучший, чем тогда,
и ест рогалик, примостившись в кресле,
столь вкусный, что и мертвые «о да!»
воскликнули бы, если бы воскресли.
Потом, в позднем стихотворении о власти «Резиденция» Бродский словно припечатывает её, власть, финальным всплеском, будто она – злая колдунья, сделавшая убийцей отца-тирана, уже равнодушно зевающего ото всего:
…И ничто так не клонит в сон,
как восьмизначные цифры, составленные в колонку,
да предсмертные вопли сознавшегося во всем
сына, записанные на пленку.
И. Бродский шёл к странной монотонности, к слиянию фраз-строк в целые периоды, и, насыщая строки разнообразием деталей, творил исторические полотна так, будто бывши их свидетелем, понимал быстротечность… даже огромной трагедии, и чувствовал, как история медленно засыпает пеплом даже грандиозные картины:
И с каждым падающим в строю
местность, подобно тупящемуся острию,
теряет свою отчетливость, резкость. И на востоке и
на юге опять воцаряются расплывчатость, силуэт,
это уносят с собою павшие на тот свет
черты завоеванной Каппадокии.
Завоюют или нет Каппадокию – в принципе неважно: как мыши, приходящей через тыщу лет в угол империи то, что она не вернётся в нору:
И останется торс, безымянная сумма мышц.
Через тысячу лет живущая в нише мышь с
ломаным когтем, не одолев гранит,
выйдя однажды вечером, пискнув, просеменит
через дорогу, чтоб не прийти в нору
в полночь. Ни поутру.
Бродский – мастер словесных формул, постоянный данник мысли: «Вещь есть пространство вне, коего вещи нет».
Сгущённое до предела определение вещи – отдельного фрагмента мира.
Или – ибо нет одиночества большего, нежели память о чуде…
Только со свидетелями подлинных чудес не поговорить, ибо не зафиксированы нигде доподлинно, никогда…
Как жития святых – скорее мечты о святости, нежели подлинная фиксация былого.
Бродский, разработавший собственные мелодии, завороживший ими поколение… другое… но заворожённость сходит на нет постепенно, хотя стихи продолжают петь одиноким, индивидуальным голосом.
Аура неповторимости, равно сияние сверхуспеха окружали имя Бродского.
Громоздил длинные стихи, переполненные разнообразием мира.
Вытягивал строки предельно.
Отследив полёт ястреба, издающего осенний крик, сам растворился в неизвестном пространстве тотальной безвоздушности…
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
