К 485-летию со дня рождения Эль Греко
Тициан, царственно и просто улыбаясь в бороду, сказал Эль Греко: «Будь выше меня», – и воздушные, ажурные и в манере маньеризма мосты, переброшенные критянином в грядущее, свидетельствовали о правоте и провидении Тициана.
Линии экспрессионизма, игра контуров Мунка, Пикассо, заострённый и распарывающий пространство своею вестью, неистовость Матисса, запускавшего грандиозные танцы – всё шло по этим мостам, хотя никто уже не поднялся на высоту, взятую Эль Греко, некогда просиявшего мастерством золотистых икон в пределах вольнолюбивого, восстаниями меченого острова.
Пейзажи Толедо никак не выводятся из иконописи и портретного мастерства, впрочем, и пейзажи сии, в сущности, портреты каменного града, столь излюбленного художником, получившим в недрах Толедо всё…
Он не продавал картины – сдавал в аренду, поскольку принадлежали они вечности, пока молодой монах-интеллектуал, рассказавший в студии Тициана Эль Греко об Испании, постепенно становился великим инквизитором.
Вот он – Ниньо де Гевара, сидящий в кресле, краснота одежд как воспаление, жёсткие очки, через какие подслеповатый взирает на мир, половину какого надо сжечь.
Он хотел сжечь и Эль Греко – слишком вольнолюбив, больно решительно вступал в противоречия с церковью, но нельзя сжечь того, кто всю жизнь горел в свете.
Свет тоже вольнолюбив.
Свет, и давший жизнь, замаранную плотью.
Эль Греко стремился предельно облегчить её, осветлить, пронизать лучами.
Он стремился к осветлению людей через воздействие мистических своих полотен, и, избрав религиозную живопись альфой искусства, показывал религиозность, превосходящую обычное обрядоверие и догматическую рутину, подлинную связь с космосом демонстрируя.
Глаза его Христа на ряде изображений словно текут скорбью, но это – скорбь света, неспособного победить.
Пока не способного.
Многие тела на холстах словно извиваются своеобразным огнём веры, вектор которой и вёл Эль Греко по жизни.
Крит, иконопись, Венеция, завёрнутая в пышность, Рим, где не удалось преуспеть и высказаться, Испания, солнце расплавившая в крови критянина.
Солнце, пройдя сквозь фильтры его своеобразного дара, выплеснулось на холсты.
Он делает портреты, словно сворачивая суммы возможных состояний в одно изображение: можно расшифровать, будто снимая слой за слоем.
Он пишет святых, используя простых людей – таких встречал на улицах.
Был ли возмущён Ниньо де Гевара, с каким жизнь связала Эль Греко плотными волокнами?
Возможно, но он прекрасно понимал, что имеет дело с величайшим художником мира, Испании (мир тогда сложно было представить в целостности).
Фантасмагорическая палитра и удлинённые тела, изогнутые страстью ли?
Индивидуальность Эль Греко настолько нестандартная, что ни к одной школе его невозможно отнести, сколь ни ищи отзвуки маньеризма или других направлений…
Рильке, заворожённый образом, волхвующий стихом, воспевающим ультрамастера.
«Погребение графа Оргаса» словно показывает полупроницаемость миров: нашего и параллельных, или – стирает, множественностью фигур в том числе, границы между мирами…
Мир, драматизирующий Эль Греко, предпочитающий интуицию всем другим возможностям.
Цвет как неуправляемый элемент: примат цвета над формой утверждал живописец формулой своего метода.
…Азурит, киноварь, охра, сурик, редкий ультрамарин, масло средней вязкости и тонкий холст, алхимия красок, невероятность их сочетаний.
Эль Греко писал в зашторенной комнате, при полыхающих свечах.
Он говорил: «Денный свет мешает моему внутреннему», – и тот последний был настолько ярок, что осветил и осветлил века.
Александр Балтин,
поэт, эссеист, литературный критик
