Третий номер журнала «Отчий край» только что вышел, но уже получил первый критический разбор… Поэзии…

Стихи Анатолия Кима менее привычны, чем его проза, но едва ли менее интересны: причудливо извиваясь, созидая словесно-музыкальные орнаменты, они хорошо ложатся в почву реальности:

Ты

который зовёшься «Я»

и слушаешь себя

как слушает влюблённый

соловья

находя что он звучит

совсем недурственно

в цветущем яблоневом саду.

Ты

который радуешься тому

что на голове твоей

хомут увитый

лаврами

а не венец терновый.

Стихотворение, наименованное «Поэту», словно сквозной стрелой звенящий призыв: жить, видеть и писать по-другому. Да, на предельной струне, с прорастанием душою в звёздные миры, чтобы, почерпнув из них, передать другим, не способным на такое странствие душевного и духовного роста.

Ким вьёт стих, туго закручивая орнаменты смыслов, и узоры метафизических цветов, распускающиеся в недрах строк, поражают – как зеркала, отражающие запредельную реальность.

Но и – тоска запредельная, словно – идущий дождь вечной тоски – открываются в стихах, составленных из неровно-выразительных, шероховато-прекрасных строчек:

Зачем я стану жить когда ты умерла.

Зачем мне слово «жизнь» —

заброшенное гнездо орла.

Не буду больше жить я

когда тебя нет дальше в жизни.

Я лучше стану

орланом-призраком

и буду прилетать

незнамо издали

в заброшенное своё гнездо.

Гнездо жизни пустеет, обозначая пустотою этой трагедию: звенящую и вибрирующую, тянущую строки и тянущуюся в жизни.

Жизнь, однако, всегда продолжается: и человек не может представить всего многообразия форм её.

…метафизический Харон возникает, и – словно по контрасту — утренние туманы: такие розовато-чудесные, освещающие собою пространство стиха…

Поэзия А. Кима связана с его прозой: неразрывно, светящимися дугами яркой индивидуальности. Так дар писателя раскрывается многообразием различных величин.

Владимир Александров представляет вариант поэзии уплотнённой, когда через предметность мира своеобразно просвечивает тяжёлая запредельность или радужная, зависит от восприятия:

Где душа, а где ливрея,

Чёрт-те что это такое,

на скрипучей галдарее

с тараканами покои,

у комолого комода

блох лакей усердно ищет,

позаботилась природа

о духовной пище.

Но – именно создание духовной пищи есть цель поэта, и Александров вполне справляется с приготовлением оной.

Владимир Мавродиев исследует феномен времени своеобразно – используя все музыкальные и живописные оттенки, а их – слово предлагает бессчётно:

Год к октябрю пожелтел, как бумага,

город забросил стило —

ночью напился браги тумана,

утром глядит тяжело.

Дождь в куцых тучах нашарил три горсти,

кинул, стоит в стороне

в парке заброшенном, как на погосте, —

так уже видится мне.

Мавродиев интересно делает пейзаж: сухо и чётко, но сквозь сеть жёстких слов проступает, словно душа его – показанного пейзажа:

Сиза и холодна

бездушная луна.

Шуршит всю ночь, как мышь,

худой, пустой камыш:

ни утки, ни кота.

Сухая темнота.

Как реченька ушла —

камыш тоска ожгла,

и обнажилось грустно,

всё в белых кочках, русло…

Грусть, разлитая в стихотворение, не определяет тональность поэтической волны Мавродиева: ибо сама сила слов, позволяющих рисовать пейзаж, или исследовать время, оставляет в пространстве бытия широкие возможности радости.

Можно ли надышаться воздухом, космосом земли, великой явью, предложенной нам?

Задающаяся таким вопросом Людмила Кузнецова-Киреева, не даёт, разумеется, ответов, но рисует картины: чёткие в графической своей красоте, но и переливающиеся богатством словесного живописного масла:

Не надышаться, говорят,

До встречи с вечностью…

Листву роняет вертоград

С земной беспечностью.

Редеет сень его дерев,

Просветы синие

Займёт закат, забагровев,

Застудят инеи…

Гнезда голубка не совьёт

На хвойной лапушке,

А соловейка не споёт

Романсов ладушке…

Есть нечто уютно-домашнее в ладе и покрое её стихов: умиротворяющее даже…

Юлия Грачёва склонна к повествовательному ладу, совмещённому, впрочем, с лирическим дыханием бытия:

Сидели двое в кабинете.

Главврач читал больничный лист:

«Бывают чудеса на свете!

Ага! Голубчик, ты — связист!»

В ответ сержант кивнул: «Позвольте,

Там не опасно — рай земной!

При самом штабе был на фронте,

А это за передовой».

Старик сложил очки кривые:

«Наслышан. Да… Тепло, уют…

А вам награды боевые

По блату, что ли, раздают?»

Сержант потупился на это,

А врач добавил: «Дорогой!

Тебя достали с того света!

С твоим ранением — домой!»

История просвечивает сквозь современность, и, исследованная поэтическим словом, раскрывается она в новых ракурсах, точно осмысленная через поэтические возможности.

И панорамы жизни, выстраиваемые Ю. Грачёвой в слове, достаточно впечатляют, чтобы отнестись к ним со вниманием.

Евгений Рыжов предлагает вариант поэзии экспрессивной, круто замешанной на ассоциациях и цветовых оттенках, тонко вложенных в стих:

Молния мертвеннобледным разрядом

вытянулась

на манер струны,

из брюха огромного аэростата

времен

Первой

        мировой

                  войны

на головы мирного населенья,

рàвно товарищам и господам,

оружием массового пораженья

с неба

     хлещет

       вода.

Впрочем, не чужд ему и медитативный вариант осмысления действительности через призмы и окуляры поэзии:

Движенье мимолётное руки,

и двое выпадают из обоймы.

И это называется любовью?

Холодному рассудку вопреки

с другим своё дыханье породнив,

приобретаешь, в сущности, немного:

ничтожный шанс стать первым после бога

 и, может быть, последним перед ним.

А такая амплитуда демонстрирует щедрые возможности поэта.

Так, пестро и разнообразно, на разных полюсах что называется, представляет новый номер «Отчего края» современную поэзию.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик