Казнь, описываемая спокойно, как медицинская операция; казнь, вызывающая жуть, когда читаешь, и желание возрадоваться, что такой никогда не было – инквизиция бы обзавидовалась, что их капиструм рядом с подобной машиной!

Иван Грозный вообще бы рыдал от сладострастья жестокости.

Деловитое повествование о казни, о машине смерти, заполняющее страницы рассказа «В исправительной колонии», вонзалось в сознанье волчцом: только шипы были из тонкой заострённой стали.

Кафка оттачивал её, пестуя свои кошмары, фантазию возводя в куб, чтобы потрясти гипотетическое читательское сердце…

В том числе – вариациями человеческой жестокости, и осмыслением её под разными углами; ибо история человека – есть история жестокости, варьируемой от века к веку, и изощрённость придуманной писателем машины, её шаровая кошмарная суть, вкупе с уверенностью офицера, что так и должно быть – невероятны.

Так не должно быть! Голые глаголы рассказа вопиют! И рабский заключённый, готовый поедать кашу, пока его плоть разрывают пишущие шипы, как свидетельство о том, что большинство человеческой породы до людей недоразвились…

Бунт?

Сломать машину?

Она сама будет сломана, и офицер, понимая, что время его кончилось, что старого коменданта не вернуть, а с ним и порядок, милый офицерскому камню сердца, сам ложится под иглы, зная, какая боль ждёт, готовый к ней, своеобразный акт религиозного самопожертвования, ибо связь бывает с разными феноменами.

Закладывал ли Кафка такой смысл? – эра жестокости минет, все машины её, веками моловшие человеческую плоть, будут уничтожены, и жизнь, лишённая подобной начинки, обязательно осветлится?

Невозможно сказать: но множественностью смыслов лучатся, как правило, все вещи Кафки.

Жёстко и сухо, порой протокольно (возможно, сказывалась работа юристом) выписанные произведения Кафки действуют от подобной методы-стилистики сильнее.

…В детстве читал, врастая в чёрный том, впервые изданный в СССР энергией и трудами Б. Сучкова.

Читал, и словно буквы, соединяясь в слова, хлестали по глазам, молнии били в сердце.

Страшно становилось – а вдруг где-то есть такая машина?

Оторваться невозможно было: как далее – на все года жизни – не выдрать из памяти чудовищный, великий, страшно предупреждающий, скрыто-обнадёживающий рассказ…

   Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик