К 805-летней годовщине смерти Данте Алигьери

Шарообразная бездна раскроется, втянув: начинают вибрировать терцины Данте…

Шопенгауэр, утверждая, что Данте взял свой ад из нашего мира, и ад получился весьма впечатляющим, исходил из своего скептического: «Я надеюсь, что Бога нет!» – Данте же, обладая духовным зрением, полагал другое.

Леонид Андреев, великий русский пророк-поэт, утверждал, что Данте был единственным европейским писателем, кто мог осознано пользоваться духовным зрением, не ожидая видений, не руководствуясь пульсациями запредельности, но входя, когда нужно было, в определённые состояния.

То, что это не проверить, не доказать – не имеет значения: картины ада, чистилища, рая столь впечатляющие, что веришь скорее Андрееву, нежели Шопенгауэру, подчиняясь велениям звенящих небесными дисками терцин, спускаясь с ними, Данте и Вергилием, возносясь вслед за Данте…

Финальный аккорд!

Таков был я при новом диве том:
Хотел постичь, как сочетаны были
Лицо и круг в слиянии своем;

Но собственных мне было мало крылий;
И тут в мой разум грянул блеск с высот,
Неся свершенье всех его усилий.

Здесь изнемог высокий духа взлет;
Но страсть и волю мне уже стремила,
Как если колесу дан ровный ход,

Любовь, что движет солнце и светила.

(пер. М. Лозинского)

Финал, какому предшествует невероятная геометрия раздвинутого, многомерного пространства, его математика, алхимия и философия; терцины разгоняются, поднимаясь выше и выше: выше некуда, за идеей рая ничего нет, и, тем не менее, – выше всё время стремится поэма, пока не грянет финальный аккорд величия любви.

Любовь… неужели она определяет человеческую историю, которой суть – история насилия, войн, жестокости?

Бизнес?

Политику?

Но Данте видел такое, что, лучевидно пронизывая каждый миллиметр жизни, и дало дыхание ей, с ним невозможно спорить.

Он не лицезреет лиц Троицы, но снова геометрия вступает в свои права – круги, сиянием полны, разноцветные круги, соединённые между собой: Зелёный – Отец, Голубой – сын, Красный – Дух Святой, сгусток Любви.

Данте, проигрывающий в жизни: гвельф, семья традиционно принадлежала к этой политической партии, настаивающей на увеличении влияния пап, – проигрывающий, исторгнутый из Флоренции, бредущий в Равенну, где и встретит смерть, какая не могла быть ему страшна.

Много обуви на прочной воловьей подошве требуется, чтобы исходить Италию козьими её тропами, вынашивая терцины.

Строки-ядра, мощью прободающие пространства, чтобы разить сердца поколений.

Строки-ступени: и страшных нисхождений, и невероятного подъёма.

Сатана, чей вид жуток, не мог быть романтизирован в то время, и Данте, живописуя его, пародирующего Бога, словно показывает: устрашитесь! Не подчиняйтесь…

Но муки, муки!

Как за временные земные проступки, могут ввергать в неистовство вечных мучений?

…Сие символические образы: люди, обращённые в деревья, сломай ветку – кровь и боль; ураганный ветер, крутящий и швыряющий грешников, другие – гниющие под вечным дождём…

Впрочем, есть и Лимб – первый круг, где нет боли, только скорбь…

Данте архитектурен и скульптурен, но всё это, монументально выстроенное, живо, пронизано космосом, переливается движением; Данте воспарения – в райский сферы.

Чистый свет Эмпирея – высоты высот – не представим: слияние с Богом может быть передано только в символах, или вообще не подлежит передачи, ретрансляции в трёхмерность.

Она ограничивает нас – как личность есть универсальный ограничитель, за её пределы не выйти.

Данте бесконечной музыки.

Схоластики, богословия, философии, избыточной, кипящей речи, захлёбывающейся в безднах своих, терцины длятся и длятся; точки реже встречаются, чем запятые и точки с запятой.

Данте, показывающий панорамы, от которых можно сойти с ума, и дающий другие, которых не достичь.

Не вписывающийся грандиозным своим словесным построением в современность – очевидно, эгоистически-технологическую.

Данте, запустивший такой словесный космос, в котором, хочет того, или нет, варится человечество веками.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик