Самара, благодатно питанная Волгой и историей, Самара церквей, связанных со столькими поколениями надежд, и величественных видов не остаться  вне богатств литературного пространства: покрывающего, в общем, всю Россию, хотя и не влияющему ныне на жизнь социума…

Именно в Самаре зазвучал голос Михаила Анищенко: голос настолько своеобразно-сильный, пронзительный и глубокий: что стать бы ему поэтическим голосом современной России, да сорвалось что-то: и сам Анищенко был человеком с душевными изломами, и ситуация на дворе не слишком благоприятствует широкому течению стиха…

Есть поэты, читая которых – помимо головокружительных, захватывающих ощущений – чувствуешь странное: будто они обошлись без поэтической техники (хотя на самом деле владели ею виртуозно), будто голоса их стихотворений услышаны ими вероятнее всего в ночи – прямо из бездн: в равной степени световой, и потусторонней.

Михаил Анищенко из их числа, больше того, если говорить о современных поэтах, чьё слово столь связано с запредельным колыханием пластов и мощи языка, его имя приходит на ум первым.

Эпитет Анищенко порой таков, что врезается в память с остротою алмаза, оставляя след, заставляющий переосмысливать своё отношение к тому или иному явлению.

«Мельхиоровая Лета» протекает меж нас, переливается тугими волнами справедливости меж движущихся теней человеческой кажимости; о! она не из воды, хоть и река, – она из того материала, который не определить, но который эпитет поэта обозначает выпукло, хотя и привязав его к земному материалу.

Феноменальность метафор Михаила Анищенко! Эти виртуозные, не сочетаемые сочетания! Волшебные вспышки поэтической мистики, когда реальность озарений становится столь же очевидной, сколь и осязаемой:

Я понимал тайгу, как речь,

Звучащую во сне.

***

И тишь ложилась, как плита,

Как травы под пятой…

***

Тот дом любим был и желанн,

В стекле и в серебре.

А в доме ты со мной жила,

Как муха в янтаре. 

Выписывать можно долго, но – не в этом суть; в чём? в боли и скорби, святою белизной переполняющих стихи? В сдержанной, рвущейся, мятежной силе голоса, звучащего то истовым благородством, то точно рваным ожившим пунктиром, то богоборчески, то всеприемлюще; в глобальности ощущений, рождаемых стихами?

Поэзия сумма – сумма столь многого, сумма сумм, если угодно; и именно сочетание самых различных достоинств и величин определяет эффект.

Но русский поэт без боли невозможен, поэтому:

Я волк, убивший человека,

Всю жизнь писавшего стихи.

Невозможен и без надежды – тщетной кажется, бесправной в тотальном прагматизме мира, и всё же своим отсутствием сводящей всё дело насмарку, отсюда:

Вставай моя Расеюшка!

Вот платьице, вот меч.

Жизнь Михаила Анищенко, полная полынной горечи, пригибаемая свинцовой тяжестью условий – жизнь ярчайшего светового источника, подключённого к такому генератору питания, что поколениям предстояло бы осваивать его поэзию, осваивать, восхищаясь и замирая, мудрея и скорбя; пришлось бы – когда б не всё тот же прагматизм, выталкивающий даму вечности на обочину яви.

Но дама сия, поэзия! – именно дама вечности.

И размышления о ней вновь возвращают к берегам Самары, к нежным городским областям, богатым поэтическими именами.

Мы сталкиваемся с поэтической роскошью Дианы Кан (стихи её публиковались и в «Отчем крае»):

Молчанью учусь у пустыни,

а пенью – у Волги-реки.

И такие учителя – больше, чем великие поэты обеспечат полноценность собственного звука, глубину и ёмкость строки: то, чем Диана Кан обладает в высшей мере.

Слова плавные и округлые, слова крупные и уверенные: разные слова, и, черпая их пригоршнями, Дианы Кан, открывает сердцевину собственного сердца, чтобы наполнить простор только своими, ей присущими созвучиями:

Осторожно вельможно светает…

Ты, проклявшая всуе дожди –

этот снег никогда не растает –

не сиди у окна и не жди.

…а снег будет, как тайна и детство, как синее, летящее в перспективу откровение, и формула счастья, данная россыпью, великолепием лучений.

Извечный поэтический снег.

Всегдашний снег жизни.

Стихи Кан праздничные, звенящие, напряжённые, как провода, несущие неистовые, простые, странные сообщения: провода жизни, которыми невозможно пренебречь, какими легко пренебрегает реальность, равнодушная к поэзии вообще.

 

Что не отменяет последнюю, и даже делает её существование более чистым, возвышенным: бесхлебно – значит, ближе к духу.

И отблески российских пожарищ – о! не столь конкретных, сколько метафизического свойства –  ложатся на стихи поэтессы, заставляя по-новому осмысливать действительность, в недрах которой выпало жить и петь:

В пламени российского пожарища

догорай-гори, плакун-звезда!

Были все по счастью мы – товарищи.

Стали по несчастью – господа.

До того свободы мы возжаждали,

что вдруг перестали понимать,

что не по-товарищески, граждане,

господами нищих называть.

Ибо без гражданского горения в России поэт – не совсем поэт.

Или – совсем не поэт, просто игрок в слова.

Всего у Кан в избытке: света, страсти, самостоятельности; и избыток этот – щедрый, как праздник, великий, как реки, высокий, как небо…

…теперь – мы поднимем поэтическую чашу Евгения Чепурных, и…задумается: или поэт – отчасти Сизиф, но миф перетолкован им по своему, своей жизнью?

Всё, что Бог ни даёт – по плечу.

Лишь в долине меняются тени.

Я свой камень на гору качу

И до крови стираю колени.

Спокойная мудрость приятия жизни, декларированная первой строкой стихотворения, подтверждается дальнейшей суммою строк…

К большей мудрости – и не придёт человек, поэт в том числе.

На горе – пересуд, перерыв.

Камень – вниз? Ничего не пропало.

Скажут с неба: «Умойся, Сизиф».

…и тогда я начну всё сначала.

Начало всегда связано с концом, – своеобразное замыкание, определяющее действительность, которой всегда хочется больше, чем есть.

Очень русские перезвоны стихов Чепурных играют высверками великолепного, серебряной чистотой блещущего ручья, и тоска, перевивающая, перехватывающая строки порой – тоже слишком русская, чтобы разбавить её водой счастья:

Крестился, ругался и плакал.

И в песни нырял, и в стихи.

Всю жизнь он мне снился, собака –

Ямщик, что замёрз  во степи.

И – озарения встают страшные, лижут языками потустороннего огня строки, высвечивая образы чёткие, но такой сущностной сложности, что плёнка догадки удивительна для самого поэта:

Я в прошлой жизни был младенцем,

Умершим  рано – года в три.

Запомнил:

Тазик с полотенцем

И лоб в огне,

И снег  внутри…

Тайна реинкарнации?

Нечто, прорастающее в сознание помимо воли, из завязи страха и прапамяти?

Может быть, и так, может – остаётся на линии фантазии; но всё, что бы не писал Евгений Чепурных, входит в своеобразную общую песнь о родине: смородиново-светлую, берёзово-метельную, такую могучую, растворившую в себе – чтобы пелась индивидуальная песня.

…а вот развернутся поэтические страницы Евгения Семичева:

У него не снег, а – снеже…

Нежность взгляда, природность ощущений, которые и передать можно разве что подобной словесной нежностью:

Лети, мой блистательный снеже,

Ко мне на свидание днесь…

Когда же ещё мы и где же

Обнимемся, если не здесь?

Чтоб мы никогда не жалели

В какой-нибудь жизни иной,

Что мы не смогли, не сумели

Обняться при жизни земной.

Не успеется многое – или, если сфокусироваться а главном, каждый получает только такую судьбу, которая необходима для его духовного, внутреннего развития?

Хорошо бы, когда так.

«В той звёздной, космической стуже/ Нам встретиться вряд ли дадут…»

..ибо океан неизведанного жёстко плещет вокруг, да и жизнь сама – в корневых своих кодах и тайных лабиринтах остаётся непонятной… Евгений Семичев – поэт чётких смыслов, ясных, как хорошо выплавленное стекло, форм, чёткости высказывания. Он – певец света и боли: света родной земли, и боли её противоречивой неустроенности:

А над землёй родное солнце

Ласкает светом этажи.

А под землёй в гнилом колодце

Спят малолетние бомжи.

Луч, проскользнувший в щёлку люка,

Их нежно лижет по щекам.

Хоть жизнь

– паскуднейшая сука,

И всё ж она добра к щенкам.

И страшно и нежно устроенная жизнь протекает, пролетает, неистово исчезает, мало что оставляя после себя.

Высокого рода – верной ноты – стихи в том числе.

Такие, как стихи Евгения Семичева.

Богата Самара поэтическими голосами: не зря столь густа её история, недаром так полноводна великая Волга, ласкающая прибрежный песок… Богата: и ленты страниц упомянутых поэтов сильное доказательство тому.

Александр Балтин,

поэт, эссеист, литературный критик

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Please enter your comment!
Please enter your name here